– Они. Те, кто спит там… спал… Мы разбудили их.
– Черт! – Томпсон водил стволом карабина из стороны в сторону. – Да оттуда кто-то лезет. Водяной дьявол! Точно! Мы не подарили ему ничего по дороге сюда, вот он и разозлился.
– Это языческая чушь, – прошипел отец Игнасио, едва ворочая пересохшим языком.
– Нет! – настаивал Томпсон. – Говорю вам, я слышал такие истории. Бросьте же ему что-нибудь, пока он не потопил всех нас…
– Нет!
Плоская поверхность начала вспучиваться, в трещины заливалась мутная зеленая вода.
– Отец Игнасио!
Мэри в ужасе вцепилась в него, и он не мог оттолкнуть ее, чтобы защититься крестным знамением.
– Бросьте! – кричал Томпсон. – Мэм, эти ваши цацки! Отдайте ему…
Вода вновь всосалась в болото с чавкающим звуком.
– Нет! – Элейна Аттертон судорожно прижимала к себе сумку. – Не это! Ричард ради них… нет!
– Хоть что-нибудь!
Что-то пронеслось в воздухе, сверкая, точно золотая муха, и пулей ушло в липкую грязь, прежде чем отец Игнасио успел сказать хотя бы слово. Опять этот чавкающий звук, поверхность болота вздрогнула и застыла. Разлетевшиеся в испуге стрекозы вновь зависли над остриями осоки.
Леди Аттертон обернула к нему бледное лицо.
– Теперь вы проклянете меня, отец Игнасио? – спросила она с нервным смехом.
– Нет, – сказал он угрюмо, – что сделано, то сделано.
– Да, пожалуй, – она вздохнула, – помогите мне, Арчи.
Юноша протянул ей руку, помогая перебраться через рытвину… Мэри осторожно, мелкими шагами, тоже двинулась вперед. Томпсон пропустил идущих, все еще настороже, карабин неподвижно лежал в его руках.
– Ну вот, – сказал он отцу Игнасио с короткой усмешкой, – как хорошо все уладилось, верно? Аттертона больше нет, и будь я проклят, если его вообще удастся найти.
– Всегда есть надежда. Элейна надеется.
– Уже нет. Видели, что она кинула туда, этой твари, чем бы та ни была?
Отец Игнасио молча покачал головой.
– Свое обручальное кольцо, – фыркнул Томпсон, – свое обручальное кольцо.
* * *
Деревья, сплошь затянутые паутиной, вновь остались позади. Вот странное дело, думал отец Игнасио, мы не любим пауков, не любим и боимся. За то, что он раскидывают сети, за то, что эти сети – липкие, за то, что мухи, попадая в них, невыносимо зудят и бьются… За то, что они высасывают свои жертвы, оставляя лишь спеленутые сухие шкурки. За то, что у них восемь ног и полным-полно глаз по всему телу. А ведь они истребляют тех, кто несет нам лишь страдание – мух, москитов, ядовитых насекомых. Значит, нам противен именно внешний облик, повадка, способ убийства. Выходит, есть древние механизмы любви и ненависти – неуправляемые. И если бы у человечества вдруг появились благодетели, создания, раскрывающие перед нами некие новые, неведомые прежде двери, но чьи привычки и черты, чей способ жизни показался бы нам отвратителен… Как знать, не стали бы мы истреблять этих благодетелей, брезговать ими, сторониться их… стыдиться…