– Благодарю вас, лорд Прескотт. Очень обнадеживает узнать, что ваша страсть не ограничена сроками.
– Она ограничена ровно настолько, насколько женщина способна вызывать страсть. Вам лучше чем кому бы то ни было известно, что, распустившись как цветок, женщина не может цвести вечно. Как и сохранить способность вынашивать детей.
Угрожающе! Но как романтично!
– Благодарю за напоминание. От меня это ускользнуло. На время. – Он кивнул, коротко улыбнулся, оценив ее шпильку. – Удачного вам дня, лорд Прескотт. Пожалуй, я удалюсь, чтобы сохранить способность цвести.
Прескотт поклонился и направился из комнаты, вероятно, чтобы забрать у лакея шляпу и плащ.
Забившись в угол, Томми дождалась, когда он уйдет. Она не могла вернуться в салон в таком состоянии. Закрыв глаза, досчитала до ста, специально, чтобы в этот момент не думать ни о чем и ни о ком.
И тоже тихо ушла, не попрощавшись, и через лабиринт улиц отправилась домой, убедившись при этом, что никто не последовал за ней и что никто не найдет ее и не узнает, какая она на самом деле.
– Спасибо за марципановую малину. – Это были первые слова Вайолет, которые услышал Джонатан, когда ему наконец позволили увидеться с ней наедине.
Он помолчал, потом шепотом спросил:
– Ты бредишь?
Сестра слабо улыбнулась. Его красавица-сестра выглядела так, словно река протащила ее вдоль по каменному дну. Лицо влажное, бледное, усталое, с запавшими глазницами. Но глаза сияли. Сияли внутренним светом. Она словно смеялась какой-то шутке. Это если представить, что перед ним прежняя, беззаботная Вайолет. А она только-только прошла через то, что чуть не убило ее.
– Ты действительно нормально себя чувствуешь, Ви?
– Да, отлично. Вернее, все будет прекрасно, если я спокойно полежу в постели несколько дней, а люди будут трястись надо мной. Но хватит обо мне.
«Хватит обо мне». Таких слов Джонатан еще никогда от нее не слышал.
Он был уже готов спросить Вайолет, чувствует ли она, став матерью, какую-нибудь разницу с собой прежней, но вряд ли сейчас сестра стала бы отвечать на такой вопрос.
Виновник всего, новорожденная, лежала завернутая во все белое и тихонько квохтала, суча кулачками размером с крошечный чайный кекс. На вид она была податлива и нежна, как бланманже, с маленьким носиком и маленьким ротиком. Взгляд голубых глаз был жутко серьезным. Черные волосики пушком покрывали макушку.
Джонатан посмотрел на нее.
– Я твой дядя Джонатан.
Девчушка махнула кулачком, будто маракасом, а потом хмуро, как священник, глянула на него.
Джонатан осторожно коснулся пальцем ее размахивающего кулачка, и она ухватилась за него, как за стебель цветка.