Лязгнула сталь, в кулаке Бориса блестит нож, его взгляд поверх нас, за наши спины, вокруг глаз потемнело от сеток морщин.
– Сейчас.
Я ощутил резкий холод, когда мы с Катей разорвали объятия, нас подбросило, развернуло в разные стороны, лица обращены к концу коридора, ладонь обожгло льдом от рукояти пистолета.
Под аркой мужчина опирается рукой на косяк, ноги подкошены. Будто выбрался из джунглей, рожа в туче растительности, плечи под лохматыми волосами, усы и борода до пупа. Торс голый, в грязи, штаны как после затяжного бомжевания, лоскуты висят голодными языками, ступни босые.
Рука, что упирается в стену, до локтя в перчатке из стальных пластин, вместо пальцев огромные плоские когти, каждый словно кривой кинжал, наверное, такое оружие было у каких-нибудь средневековых ассасинов или рыцарей тайных священных орденов. Если б не штаны, смотрелось бы эпично.
– Новичок, – сказал Борис. – С оружием повезло. А со шмоткой не очень…
Внешне ровесник Бориса, даже старше, хотя, наверное, из-за бороды и усов. Пьяная поза настораживает. Но ран не видно. Что с ним? Убегал от монстра? Выдохся? Борода блестит, чем-то промочена. Человек приподнимает голову, та выплывает из тени, как луна из-за облака, в его глазах что-то не то, но что, не пойму, слишком далеко.
У рта пена, и до меня дошло: влага на бороде – слюна!
– Бедняга, – вздохнул Борис. – Мужику не повезло еще раньше.
– В чем? – спросил я, глядя на Робинзона.
Мужчина оттолкнулся перчаткой от стены, лязгнули когти, фигура бредет на нас, но ее повело наискось, бородач прилип руками и туловищем к стене напротив, мычит как пьяный.
– Что ему нужно? – спросила Катя на грани истерики, арбалет готов плюнуть стрелу.
– Уже ничего, – вздохнул Борис снова, жалости в голосе стало больше.
Мужчина вновь оттолкнулся, плетется к нам, его шатает, скоро шмякнется, но все же не падает, в таком вот алкашном стиле разбег, несется на нас, рычит, губы дрожат, с них брызжет, когти блеснули в замахе.
Катя вскрикнула.
Прицелился мужик хреново, не в меня, не в Бориса, а в щель между, нам ничего не стоило отшагнуть в разные стороны, бомж-берсеркер пронесся мимо, споткнулся, улетел далеко вперед, грохнулся, инерция протащила по ковру обломков, я поморщился – наверное, так чувствует себя морковь на терке, – и вояка замер.
Но его локти тут же вздыбились, хрипение, бульканье, хрюканье, как из напившегося в зюзю, мужик от пола медленно отжимается, встает на четвереньки.
– Он что, пьяный?! – крикнула Катя.
Борис качает головой.
– Зомби.
– Кто? – переспросил я. – Живой труп, что ли?