– Убьежик в тумане, – хмыкнул я мрачно.
Вновь пауза. Поглаживаю волосы Кати кулаком, что стиснул пистолет, Катя почти успокоилась.
Слышу какой-то всеобъемлющий гул, тот медленно нарастает…
Вскоре пришлось бежать, на запах крови слетелся комарой. Оглядываясь на бегу, я видел, как серые реки насекомых хлынули волнами сразу с трех коридоров перекрестка, убьеж с добычей исчезли мгновенно в жужжащем киселе. Я пустил Катю вперед, стальная перчатка села мне на руку, пластины распирают сумрак сотнями лучиков. От комаров перчатка спасти не может, но с ней я тверже, словно паладин, несущий бремя ради высшей цели, а не просто выживающая в канализации крыса.
Бежим долго, хлопают Катины ладошки, давят комаров. Гул за спиной в итоге стихает, останавливаемся. Серая летучая каша в конце каменной трубы колышется на месте, как призрак из глубин загробного царства, а затем, наверное, туда и возвращается…
– Повезло, – сказал Борис.
– Да уж, – говорю, – если б накрыла эта туча…
– Повезло, что не встретили комарока.
– Кого? – не поняла Катя.
– Хозяина комароя. Засранец еще тот… За десять лет охоты на местных тварей я ни разу не смог его завалить. Наоборот, всякий раз он чуть не вонзал в меня нос.
Я сжал бронированный кулак, когти лязгнули, высекли искры.
– Красиво, – сказал Борис. – Но против него бесполезно.
– А волкоршуна?
– Волкоршуна лучше пулей, как и всех прочих, но можно и этим, если везучий…
Легкие успокоились, и мы пошли. Поднимаемся на этаж выше, лестницу нагло перегородил провал в три ступени. Сперва, бросив вперед рюкзак и перчатку, перепорхнул я. Затем Катя, недопрыгнула, но я поймал, втянул. Когда о наш берег бахнул сапог Бориса, ступень откололась, но Борис оттолкнуться успел, полы плаща хлестнули по ступеням рядом с нами, взмели ко мне пыль, отвалившаяся ступень исчезла во тьме, раскололась о незримое дно с эхом, пропасть стала шире, мы с Катей уже вряд ли бы перескочили…
Новый этаж.
Коридор излизывает шипучий ручей, в воде резвятся гидрокрысы, на берегах чистят мордочки, хрумкают жучков, гидрокрыса-мамаша в стенной ямке вскармливает шеренгу крысят.
Споласкиваем руки, из меня блаженный стон, когда лицо омыла холодная пленка, остужает щеки и лоб.
В следующем коридоре ручей растекается на ручейки и ручеечки, здесь много мха, лишайники, вьюны, плауны, другая примитивная зелень. В стене улей смышей, копошатся вокруг клубка норок, коридор дрожит, грохочет, тысячи писков сливаются в бурлящий котел, от вспышек глазам деться некуда, как от пузырей в кипятке, мы прикрыли глаза ладонями, щуримся, ноги несут прочь.