— На колени! — крикнули убойники и двух собейковых человек, которые схватились за топоры, сразу же порубили палашами.
Пан Собейка и паробки бухнулись на колени.
— Рубите приблуд! — приказал конный.
Половина разбойников бросилась в хату за оршанцами, через мгновение оттуда послышался глухой шум боя.
Главарь сошел с коня и тоже зашагал в хату. Когда он переступил порог, тут горели лучины, и слабые их огоньки тускло освещали судью Ваньковича, плотную стену его людей и повязанных злодыг.
В это же время на дворе люди Ваньковича выходили из пуни и стайни, из комор; вязали заколоженных неожиданностью ловушки разбойников.
— Видишь, есть бог, — сказал Ванькович главарю. — Привел тебя под топор. Снимай шлем.
Тот, медля, начал расстегивать кожаный ремешок, хрипло, отчаянно вздохнул и махом скинул шлем на пол. Ванькович увидел лицо своей невесты. Ядвига презрительно усмехалась.
— Не ошибайся, — остудил ее Ванькович, — именно тебя ожидал. Связать! — приказал он своим людям и вышел на двор.
Там, возле пуни, скопом стояли пленники. Стража держала факелы, и отблески червоного света ярко высвечивали во тьме настороженные, с затаенной ненавистью глаза многократных убийц.
— Помолитесь! — как приговор, сказал Ванькович.
Со скопа отозвался злой голос:
— Помолимся, судья! Пусть тебе будет с Ядвигой так сладко, как нам всем с ней бывало!
Ванькович переждал насмешливый мстительный хохот татей и махнул сотнику:
— На сук!
Злодеев окружили плотным кольцом и погнали по дороге да высоких осин.
Ванькович вернулся в хату. Ядвига со связанными руками окаменело стояла в углу. Избитые разбойники грудой лежали на полу. Нижние тяжело стонали, верхние грязно ругались на Ядвигу.
— Этих и эту в хлев! — приказал Ванькович.
Скоро в хату донеслось верещанье потесненных свиней…
Через месяц на главной виленской площади перед костелом святого Станислава, там, где высится стародавняя башня Крыви-Крывейта, плотники сбили помост, на помосте поставили виселицу. Объявленным днем на площади столпилось за двадцать тысяч народа. Не каждый великий князь при своей коронации видел здесь столько людей.
Время близилось к полудню. В замковом подземельи ксендз примирял Ядвигу со смертью. Она попросила свидания с судьей Ваньковичем. Тот пришел к ней.
— Ванькович! — Ядвига опустилась на колени. — Прости меня!
Ванькович не отозвался.
— Скучно жилось мне, Ванькович, — тихо, словно просясь о сочувствии, сказала Ядвига. — Не по сердцу мне было, как Марта, запасаться на зиму медом и мясом. Из года в год. Медвежье житье. Или бормотать молитвы перед крестом. Отец ждал сына. Я рыцарем должна была родиться. Но черт всунулся. Мужское сердце с женским телом соединил. А пошла за Ходевича, так он пил и бил. Не стерпела — звездышем ему в лоб. Умер — а мне праздник. И уже никого не жалела. В наслаждение вошло летать над бездной, куда льется кровь и падают жизни. Как месяц без дела, голова начинала гореть… Бессмыслица то, что мы жизнью называем… А тебя я любила. Тоскливо мне было без тебя. Только знала, что вместе нам не судьба… Не могла дождаться, Ванькович, когда исполнишь клятву. Я разве только на минуту тебя пережила б — тоже полоснула бы ножом по шее…