У меня с этими ребятами тоже, кажется, скоро крыша слетит!» Внутренний голос отчаянно вопил ему, чтобы он оставил лист в покое, чтобы не прикасался и, не дай бог, больше не заглядывал в этот колодец, куда норовит утащить какой-то леший. Но только что испытанное ощущение чуда — его словно засосало в центр листа, а потом вытолкнуло обратно — неодолимо влекло испытать его еще раз. Смесь ужаса, смертельного страха и необыкновенной какой-то сладости и восторга, едва коснувшиеся, правда, сознания, будоражили Бориса — любителя острых ощущений. Таких чувств он не испытывал даже на краю пропасти или на отвесной стене, глядя вниз с высоты птичьего полета. Не за этим ли чувством он гнался всю жизнь, испытывая судьбу? А оно, оказалось, умещается на одном-единственном листочке из альбома! Борис не послушался здравого смысла. Он снова взглянул на листок. И на этот раз его уже не отпустило…
* * *
Данила проснулся в сумерках с ощущением абсолютного счастья. Ему не нужно было вспоминать, что с ним случилось вчера. Любой человек — раздвоен, знает он об этом или нет, хочет этого или нет. То, что он называет умом, — сознание. Его дневное светило. Оно восходит и правит, когда человек бодрствует. А как только засыпает, власть захватывает его дикий двойник — подсознание. Его тень, ночная, темная сторона его сущности: не обузданная социальными законами, животно-сладострастная, жестокая, безумная. Она не знает, что такое грех. Она готова красть, убивать и лгать только для того, чтобы выжить; прелюбодействовать и заниматься чревоугодием только потому, что это доставляет ей минутную сладость. Но она же наделена необыкновенной мудростью — знать о человеке гораздо больше его самого.
Сознание и подсознание объединились. То, что знало одно, знало и другое. Словно связь между ними установилась прямая и прочная. Данила улыбнулся и спрыгнул с кровати. С любовью посмотрел на альбом. «Этой ночью, — сказал он себе. — Этой ночью».
Он не нашел Петракова на нижней кровати, но это не показалось ему странным. Не было еще случая, чтобы Данила просыпался раньше него. А вот то, что Борис еще не управился с ужином, было удивительно. Данила разглядел наполовину освежеванную тушку в котле. Что же так увлекло его, что он…
Вдруг его кольнуло нехорошее предчувствие. Он подошел к столу, раскрыл папку, в которой хранил альбомные листы, переворошил все, чтобы убедиться… Вчерашнего рисунка не было! Он выбежал из дома и на поляне увидел Петракова.
Стоило только взглянуть на того, чтобы понять — разговаривать с ним бесполезно. Он был похож на отключенную машину. Все на месте — а смысл ушел. Глаза его были пустыми, в них светилось одно только безграничное удивление и горечь. Листка возле него не было, а значит, нужно было искать Бориса. Пойти он мог куда угодно. Но если заглянул в листок, то обязательно пойдет на то место, куда его всегда манило…