Фабриан в очередной раз пригубил чашу.
Прочитав положенный наговор, я рванулась в его тело, как порой кидаешься в холодную воду – рывок вперёд, а дальше будь, что будет.
В первый момент я не поняла, увенчалась ли моя попытка успехом.
Я провалилась во мрак, как в беспамятство и лишь судорожно втянув в лёгкие воздух, сипя, как астматик во время приступа удушья, поняла, что, кажется, не промахнулась.
В чужом теле все органы чувств работают по-другому.
Тело Фабриана было мне велико, как платье, в котором рискуешь утонуть.
С непривычки двигаться было столь сложно, что координация почти полностью нарушилась.
– Ваше высочество?
На меня глядели встревоженные глаза Его Святейшества.
– С вами всё в порядке?
Я с трудом удержалась от желания плюнуть в это ненавистное лицо.
Представив, как это воспримут со стороны, не удержалась и засмеялась.
Видимо, смех мой прозвучал совсем неуместно. Или непохоже на смех Фабриана.
– Простите! Простите, кажется вино было слишком игристым. Или я выпил его слишком много.
Слышать голос Фабриана изнутри было более, чем странно.
– Ваше высочество? – продолжал волноваться Святой Отец.
Немедля, я схватила нож со стола и перерезала Фабриуну горло.
Глубоко вогнав сталь, провалилась в багряное облако мрака, наполненного невыносимой болью.
Мгновения растянулись на вечность.
Серый туман вновь заклубился, замельтешил.
Потом вдруг одна из сияющих искорок увеличилась в размере, превращаясь в огромный пылающий круг. Меня потянуло к нему с такой силой, что я не смогла сопротивляться.
По ощущениям походило на то, как будто тебя захватило потоком и понесло.
Стоило проскочить через золотой обод, как я провалилась в пылающую лаву.
Она бурлила, то раздуваясь огромными пузырями, то вновь спадая, как волна во время прибоя.
Странно, но первое, что я сделала, попыталась плыть в ней, как в воде. И с первым же движением начала проваливаться, как в трясину.
Сначала жжение было лёгким, не настоящим. Но чем больше я увязала, тем сильнее становилась боль.
Когда меня затянуло с головой, я начала гореть. По-настоящему. Как когда-то, когда глупая чернь решила сжечь меня и мою мать во дворе пансионата, где мы жили.
Я вновь увидела ужасную старуху, шамкающую гнилыми зубами: «Она ведьма! Ведьма!», – и указующий перст, протянувшийся ко мне, вдруг вспыхнул, как сухая хворостинка.
Перед глазами замелькали лица и образы, почти истёртые. Дэйрэк, почему-то державший оторванную Миароном голову под мышкой.
Мать, чьи волосы на глазах обгорали, глаза вытекали и на их месте вспыхивали алые огни.
Отец, чьи раны на груди открывались, но не кровь текла из них, а огненная лава.