- Государю бы на Покров поход перенести, ан в лето надоумил!
Услышал голос Крюка молодой великий князь Иван и прикрикнул:
- Ты, боярин Крюк, не высокоумничай. Знай сверчок свой шесток!
И зазвенел металл на Зарядье, едко запахло окалиной. Ковали сабли и шлемы, кольчуги и колонтари. Кузнецы подковывали коней, а в Кожевенной слободе шили сбруи и чинили седла.
Иван Молодой дни проводил среди мастеровых. Смотрел на их работу, иногда за ратников в защиту голос подавал:
- Цену-то, мастеровые, не задирайте. Лишку-то не накладывайте, воину в поход идти, не на свадьбу.
Мастеровые посмеивались:
- Новгород богатый, воины озолотятся!
- Побойтесь Бога, люд мастеровой! - возмущались ратники, приглядывались к товару.
А какой-то служилый дворянин зло кинул:
- Вам бы, мастеровые, самим в Новгород сходить, калиту деньгой набить. Глядишь, поумнели бы. А может, и голову свою оставили бы…
На Пятницкой, у трактира, два мужика, вцепившись друг другу в бороды, орали:
- Ты почто телегу свою наперед моей выставил! Однако до драки не дошло, молодого великого князя заметили, разъехались.
А князь Иван площадь пересек, через Фроловские ворота мимо Чудовского монастыря ко дворцу направился.
В покоях Марфы Исааковны Борецкой полутемно, окна завешены тяжелыми шторами. Горят в медных поставцах восковые свечи, плавятся, отекают. Их свет отражается, переливаясь, в кувшинах и чашах, в окованных кипарисового дерева сундучках, на золотой вазе, на аналое и тяжелом, отделанном серебром Евангелии, которое любит читать боярыня долгими зимними вечерами.
Неспокойна ее душа, мысли тревожны. Ну как Москва руки к Новгороду протянет? Вспомнила, что, когда был еще жив ее муж Исаак, друг ее Василий Иванович, впоследствии принявший постриг под именем Варлаам, говаривал ей: безбожный Магомет Царьградом овладел, и отныне одна Русь оплотом православия осталась. Ей одной Христову веру блюсти…
Взгляд Марфы остановился на пологе с серебряной нитью, прикрывающем ее пышную постель с горой подушек и соболиным одеялом. Мягкая постель, но холодная с той поры, как не стало Исаака, а Василий Иванович так и не приблизился к ней. Марфа Исааковна и тела его не познала, а уж как о том мыслила…
Заглянула дочь Олена, шепнула - Пимен в сенях.
- Чего ждешь, проводи.
Седовласый владычный ключник Пимен, дородный, с обжигающими очами и ухоженной бородой, едва порог переступил, пророкотал:
- Спаси и сохрани, мать моя, Марфа.
- Проходи, Пимен, вон креслице, садись. Олена внесла накрытый льняной салфеткой поднос с едой, поставила на столик. Пимен ел аккуратно, вытирая салфеткой губы. Но вот, наконец, отодвинул поднос, взглянул на Марфу: