Её трясло, я хотел попросить у Ксала успокоительного, но сообразил, что Лене надо выплакаться. Прижал её к себе, чувствуя, как сквозь рубашку пробираются её слёзы.
— З-за что так? Я же их д-дочь.
— Потому что себя винить больнее, — в груди стыло, было тесно, трудно дышать, но я дышал и гладил Лену, то пытаясь отгородиться от её переживаний, то позволяя состраданию и жалости захватить меня до слёз.
— Я старалась не мешать, — плакала на моей груди Лена. — Неужели им было жалко хотя бы изобразить привязанность?
Казалось, её слова режут по живому. Будучи ребёнком, я вопросом, почему матери жалко изобразить привязанность, не задавался. Я просто не понимал, почему она меня не любит.
— Не знаю, — шептал я, прижимаясь губами к макушке Лены. — Не знаю.
Почему мать меня не любила я так и не узнал. И сейчас было тошно.
— Наверное, кому-то это просто не дано, — я продолжал гладить Лену, мои дрожащие пальцы путались в её волосах.
— Тогда почему они любили других своих детей? Чем я хуже?
— Может, мы родились не в том месте и не в то время, — мне неприятно было вспоминать, говорить, в груди ломило от напряжения, но оставить Лену наедине с переживаниями я тоже не мог.
Ей сложнее.
Она моложе.
Её родители, похоже, ещё живы и других детей явно любят.
Для меня всё давно кончилось, и теперь лишь отголосок застарелой боли царапал сердце. Я зажмурился, прижимая к себе Лену. Невыносимо хотелось, чтобы она перестала вспоминать.
— Это нечестно, — всхлипывала она. — Несправедливо.
— В мире много несправедливости. Но любовь — самое несправедливое из всех чувств. Его не вызовешь намеренно и не уничтожишь усилием воли. Оно просто есть или нет, и оно не спрашивает, насколько это честно.
— Я же не требовала многого. Просто чуть меньше… претензий. Чтобы меня целовали на ночь, — болезненно звучал её голос. — Сказку читали… я же была ребёнком. Просто ребёнком. И не просила, чтобы меня рожали, я не виновата, что им не нужна…
— В этом ни один ребёнок не виноват…
— Разве трудно изобразить интерес, хоть немного?
Не знаю. Мне самому в прошлом часто не хватало терпения и желания изображать интерес, но почему я не скрывал равнодушия, я не понимал.
— Может, они не хотели лгать даже в малом? — осторожно заметил я. — Ты сама предложила быть честными друг с другом, значит, ты ценишь это качество…
Лена задрожала.
— Прости, — поцеловал её в лоб. — Мне не стоило этого говорить.
Прижимаясь ко мне, Лена продолжала плакать. Её плечи тряслись под моей рукой, моя грудь была мокрой от её слёз. Я не представлял, что ответить на страшные вопросы, которые она повторяла снова и снова.