И как я ни старалась не поддаваться все больше сгущавшемуся у меня внутри мраку, как ни старалась мыслить логически и пытаться решить насущные проблемы, все чаще у меня возникала мысль, что лучше бы та гигантская волна накрыла меня навсегда, утащила за собой в бездну без надежды выбраться.
На следующий день, уже ближе к вечеру, в палату снова заглянула знакомая мне медсестричка и радостно прочирикала:
— Мисс Дорошин, к вам пришли.
Я вяло удивилась. Кто мог зайти меня навестить в этом чужом краю? Валера вчера улетел, может, какой-нибудь журналист из иностранного издания, с которым мы однажды пересекались по работе, узнал, что я здесь? Впрочем, удивляться всерьез сил у меня не было, и я лишь слегка качнула головой, давая понять, что готова увидеть посетителя.
Медсестра исчезла, а затем дверь снова приоткрылась, и в палате появился высокий человек в темной рубашке с коротким рукавом. Эти небесного цвета глаза, широкие, чуть выгоревшие брови, губы, улыбавшиеся слишком нерешительно для такого волевого лица, я узнала бы и в бреду.
— Андрей… — пробормотала я.
* * *
С Андреем мы познакомились, когда я училась на втором курсе факультета журналистики. Летом, в самом конце августа. На каникулы я уезжала к матери в Ярославль. Маму к пенсии вдруг потянуло на садоводческие подвиги: на нашей небольшой даче, доставшейся нам после смерти деда, она развела целую плантацию. Посадила картошку, помидоры, огурцы, еще какую-то растительную белиберду. И я, едва приехав из Москвы, сразу же была отправлена вкалывать на этих шести сотках.
— Мам, ну чего ради мы тут убиваемся? — спрашивала я ее иногда вечерами, когда спина ныла от целого дня прополки и полива.
— А вот пойдут у тебя дети, будет им свое, полезное, без химии этой чертовой, — рассудительно говорила мать.
Я только фыркала. Какие дети? Я в те годы была абсолютной пацанкой, мечтала о карьере лихого журналиста-международника и никакого тихого семейного счастья себе даже не представляла. Собственно, мне и не с чего было его представлять — на фоне полного отсутствия личной жизни. Я не то чтобы считала себя непривлекательной, нет. Мне просто как-то неинтересны были все эти женские штучки — платья, локоны, каблуки. Мелкая от природы, я вечно носила мальчишеские рубашки в клетку, джинсы и кеды, временами вообще забывая, что на мне надето. И ребята с курса не то чтобы не проявляли ко мне знаков внимания — меня все любили, считали своим парнем, — но приглашать меня на свидания, кажется, никому и в голову не приходило.
В конце августа я наконец вырвалась с этой проклятой дачи, сославшись на то, что у меня есть важные дела на факультете, и приехала в Москву. Ну и видок у меня был тогда: загорелая до черноты после дачной страды, с обломанными ногтями, с рюкзаком за плечами. Ну точно мальчишка, сбежавший из летнего лагеря.