— Нашел о чем думать? Он свое дело хорошо сделал, что тебе еше надо?
— Все одно-противно!
— Там, что стряслось?
— На Веселой? Ерунда. Пострелялись малость. Нашу лошадь кончали, ихний офицер пулю от меня получил. При своих разошлись. Сына Николаем назову. Пойдет?
— Пойдет. Царское имя!
Родион ударил огнивом, прикурил от затлевшего трута.
— У нас в родове одни мужики родятся.
— А у Клавдии?
— Она тут при чем?
Родион запрокинул голову и пустил в небо кольцо серого дыма. Так курили на своих сходках революционеры. Подсмотрел. Долго учился, чтоб натурально получалося. Затем он опять вернулся к разговору:
— Ты не держи на меня сердца, Саня. Горячим я еше с боя примчался. На тебе первом остыл.
— Да ладно…
— Теперь бы сберечь мальца. У меня даже сердце теплеет, когда о нем думаю. Жаль, не та ему повитуха досталась!
Снегирев тронул коня, отъехал к противоположному берегу. Иноходец пошел следом, чуть с присвистом хватая нервными ноздрями воздух.
— Разговаривал с ним, — объяснил Снегирев. — Он — участник покушения на генерала Воронкова. Эсер и человек не злой. Но нас, большевиков, считает узурпаторами. С революцией расстался. У Сычегера был по делам кооперации. Не знал, что она разгромлена. Вот и все.
— Он кооперацию с контрреволюцией путает. Не верь ему, Саня. Помнишь, прапоршик безухий, шекой дергал, будто мигал?
— Стрельцов?
— Он самый. Все обсказал, не запирался даже. Сознательный, хоть и сволочь белая. Лечил их фельдшер. На заимки ездил, в городе прятал. Во какой ловкий!
Снегирев неопределенно пожал плечами, ему хотелось объяснить свои сомнения поделикатней:
— С одной стороны, он тебе оказал большую услугу. С другой — публично оскорбил. Попробуй все же его понять…
— Врагов понимать не хочу! Принцип у меня другой: я их уничтожаю!
— Разберись все же. Прапоршик тот…
— Нам нынче служит.
— Видишь — служит. Им служил, нам служит. Ему разницы нет, кому служить. Он ведь и оговорить мог.
— Зря слова тратишь. Фельдшер — контра! На том закончим. Поехали. Еше мясо грузить.
— Порожних саней нет.
— Арестованные пойдут пешком. Верст семь осталося.
— И фельдшер?
— Сам решай, Саня. По мне — пусть шагат, не сильно изработался. Пленным руки пусть развяжут, не то поморозят…
…Занять место на облучине, рядом с Акимом, фельдшер отказался. Даже о гвечать не стал Снегиреву. Молча обошел его спокойного мерина и пристроился к арестованным, пряча за пазуху голую руку.
— Слышь, гражданин хороший, — потрогал его за плечо Плетнев. — Накось, держи лохматку. Согреет ваше благородие.
— Обойдусь! — отмахнулся Высоцкий. — И не зовите меня «благородием», Егор Степанович.