Хотя Елисей и готовился к осенней сессии, работа над учебниками не могла исчерпать его жажды действия. Какую ценность он теперь собой представляет? Пока атаман Богаевский жил в Евпатории, Леська был нужен, даже необходим. Кто другой, кроме него, был так вхож в дюльберовское общество? Но Богаевский уехал, и нужда в Леське миновала. До чего же это обидно!
Дня через три Елисей уехал в университет сдавать экзамены.
Когда он явился в дом на Петропавловской площади, Аким Васильевич очень ему обрадовался.
Комната была все той же — опрятной и уютной, но хозяин уже совсем не тот.
— Ну, как? Новые стихи пишутся?
— О, нет! Я теперь к перу просто не притрагиваюсь. Пока у меня шли баталии с Трецеком, я еще кой-куда годился, но сейчас… после тюрьмы… Нет.
— Быстро же вас там сломали.
— О! Вы так говорите потому, что не знаете, что такое тюрьма. Нет, дорогой мой. С поэзией покончено. Ausgeschlossen! Дайте спокойно пожить до гроба, сколько мне положено небом.
— Но разве это будет покой, если вы больше не прикоснетесь к перу?
— Не искушайте меня, Елисей. Не удастся. Я не из героев. Увы!
У Беспрозванного появился новый стиль: торжественная неуверенность.
Бредихин отправился в университет. Нужно было сдать политэкономию, но как показаться на глаза Булгакову?
По дороге Елисей взглядывал на афиши:
«Дворянский театр.
Выступление члена государственной думы В. Пуришкевича:
„Русская революция и большевики“.
„Вечер смеха“.
„Куплетист Павлуша Троицкий“.
„Песенки Вертинского“.
„Публицист Розеноер“.
„Указ барона Врангеля о восьмичасовом рабочем дне“».
«Ого! — подумал Елисей.— Вон куда его метнуло».
В коридоре университета он чуть не столкнулся с Булгаковым. Священник прошел мимо Леськи, путаясь в своей рясе и бороде (было ясно, что он не привык ни к той, ни к другой). Леську он то ли не заметил, то ли не узнал. Но все равно Елисей к нему не подойдет. Как же быть? На этот раз чудо снова посетило Леську, хотя давно к нему не заглядывало: за время его отсутствия откуда-то прибыл политэконом профессор Георгиевский, который принимал экзамены по своему учебнику. Хотя этот учебник также игнорировал Маркса, но Леська, умудренный опытом, сумел сдержать свое раздражение и сдал предмет тихо и смирно. Он боялся только, чтобы его не спросили о проблеме промышленных кризисов, потому что здесь без марксизма не обойдешься, но, на его счастье, ему попался билет: «Синдикаты, картели и тресты». Если говорить по совести, нужно было задеть вопрос о концентрации капитала, но Леська обошел его тем, что стал подробно излагать разницу между синдикатом и трестом, трестом и концерном.