— Занавес! — властно крикнула артистка и гордо ушла за кулисы.
Опустили занавес. В зрительном зале вспыхнул свет. На просцениум перед суфлерской будкой вышел Самсон Гринбах.
— Товарищи! Кто-то на галерке лузгал подсолнухи и плюнул лушпайкой в актрису. Вы — красногвардейцы, вы этого не сделаете. Так кто же это сделал? — загремел он патетически.
— Расстрелять такого! — раздался чей-то голос.
— Расстрелять! Расстрелять! — закричало множество голосов.
Комиссар одобрительно кивнул головой.
— Правильно!
И добавил:
— Если повторится.
В зале снова погасили свет. Концерт продолжался. Но Елисей не слушал: душа его рвалась за комиссаром. Как он ему завидовал! Симка выходит перед бойцами в полном сознании своего авторитета. Он нашел нужные слова, нашел решение, которое, не расходясь с желанием массы, было все-таки его решением. Но почему он назвал шелуху «лушпайками»? Это не его словарь: он человек интеллигентный.
— Боец Бредихин, к выходу!
Леська вздрогнул.
— Боец Бредихин здесь?
— Здесь!
— К выходу!
Елисей стал пробираться между рядами. За ним пошла Тина.
В вестибюле ожидал их боец с берданкой.
— Ты Бредихин?
— Я.
— Немедля до командира.
Тина села на переднее сиденье, Леська с бойцом на заднее, и тачанка помчалась по узким улицам к опрятному особняку, одному из лучших в городе.
— Даю тебе, Бредихин, первое задание,— заговорил Махоткин.— Имеются сведения, будто Крымский банк рассовал золотой запас по самым невзрачным городишкам. Один из таких — Армянск. Так вот. Поезжай в казначейство. Тебе поручается реквизировать весь золотой фонд и доставить его в целости и сохранности, а мы уж переправим его в Симферополь. В случае сопротивления или нападения применить оружие. Все понял?
— Все.
— А тебе понятно пролетарское право реквизировать буржуйское золото?
Леська вспомнил Тину и ее реплику: «Я вернула себе свое!»
— Понятно.
— Правду говоришь?
— Правду.
— Вот и хорошо. Можешь быть вольным.
На улице по-прежнему стояла тачанка, но на ней уже установили пулемет. По обеим его сторонам поместились два бойца с берданками. На козлах, перебирая вожжи, сидел какой-то мужчина в штатском пальто, но в солдатской папахе из серой смушки.
— Будем знакомы, товарищи: я здешний ревком. Точнее, одна пятая ревкома, поскольку тут руководит «пятерка». Садитесь рядом. Поехали.
Тина стояла на тротуаре и сумрачно глядела на Леську. Он улыбнулся ей, но она не ответила. «Ревком» тронул жеребцов вожжами, и нервные звери взяли с места.
В лицо ударил ветер. Леська глубоко вздохнул и впервые почувствовал себя личностью: ему официально поручили большое дело, связанное с борьбой за революцию. От этого чувства все окружающее приобрело какое-то особое значение. Леська вспомнил стихи одного гимназического поэта: