– Сосиски? – сказал он. – Готовишься?
Она улыбнулась. Точнее, постаралась улыбнуться. Куда больше эта вымученная улыбка напоминала болезненную гримасу.
Дейв немедленно пожалел о сказанном и, смутившись, принялся за оладьи. Хрустящий жареный картофель оказался таким горячим, что слезы подступили к глазам.
Странно, он совсем не помнил, как выглядела сестра маленькой. Помнил, как играл с ней – или дрался – дома, во дворе, в школе, в церкви, но никак не мог припомнить ее лицо. Воспоминания словно пришли из вторых рук: события помнились, а человек, с которым эти события происходили, расплывался в памяти, превращался в абстрактную фигуру «маленькой девочки».
Она все не поднимала глаз, и в первый раз Дейву представилась возможность внимательно ее рассмотреть. Он заметил и первые морщинки возле глаз, и намечающиеся жесткие складки в уголках рта. Необычное впечатление: словно сквозь нынешний ее облик просвечивал будущий, словно теперешнее ее лицо было фантомом, привидением, которое вот-вот рассеется и обнажит куда более реальное лицо старухи.
В «Макдоналдс» вошла латиноамериканская семья и остановилась у мусорных баков, с этого неожиданного угла читая меню, – вероятно, не желала подходить к кассам, где с требовательными улыбками уже ждали их девицы в уродливой маковской униформе. Родители говорили по-испански, дети отвечали им без акцента по-английски. Отец был в грязной синей ветровке, мать – в потрепанной шали, двое детей – в выцветших футболках с мультяшными героями, популярными несколько лет назад.
Дейву вдруг стало очень тяжело. Не хотел он здесь сидеть, да и вообще не хотел всего этого. Но он дал слово отцу – и, разумеется, не мог это слово нарушить.
– Все потому, что я не родила ему внуков, – сказала вдруг сестра. – Он не простил мне, что я так и не вышла замуж.
Дейв был с этим согласен, так что промолчал. Посмотрел через столик на ее руки, сжимающие стакан с чаем, и вдруг заметил, что у нее растут волосы на пальцах. Раньше он этого не замечал. Мелкие темные волоски на плоских участках между костяшками.
У отца тоже были волосы на пальцах; и сейчас, когда сестра поднесла чай к губам, ему вдруг показалось, что он видит перед собой уменьшенные руки отца. На миг подкатило желание вскочить и броситься бежать – и черт с ним, с обещанием и со всем на свете, он не сможет, просто не сможет!..
Дейв заставил себя отвести взгляд. Стал смотреть в окно, на детскую площадку при «Макдоналдсе» – пустые пластмассовые горки, лестницы и трубы, едва видимые в полумраке раннего утра.
Он не хотел встречаться с отцом. Доктора и Иокаста говорили, что старику хуже, что он превратился в обтянутый кожей скелет и бо́льшую часть времени проводит в полузабытьи. Дейв рассчитывал приехать после его смерти и уговорить Иокасту похоронить отца в закрытом гробу, чтобы и мертвого тела не видеть. Однако у отца случилось просветление длиной в неделю; он позвонил и через микрофон, через кошмарный микрофон, специально попросил Дейва приехать поскорее. Он хотел перед смертью взять с него некое обещание – и, как обычно, стремился получить это обещание лицом к лицу, глядя сыну в глаза.