– Господи! Как вы тута и дышите!
– Ты, батюшка, – сказал пожилой служилый торк, – в разъездах в пургу поезди да в секретах на морозе постой, так и нашей яме обрадуешься.
В темноте и вони, укрываясь овчинами, спали дружинники, согревая телами друг друга. Двое, вероятно только приехавшие с дозора, резали маленькими кусочками сушеное мясо и долго жевали его. Потом один из торков подошел к коню, осторожно вскрыл какую-то одному ему ведомую жилу и припал, как слепень, к крови. Сделав пару глотков, позвал товарища; тот, напившись, дал нескольким каплям крови стечь, чтобы не занести в рану грязь, и залепил ее смолою.
Лошадь стояла все это время, прядая ушами и прислушиваясь, что там происходит с ее шкурой.
– Она не замечает! – засмеялся, увидя удивление Ильи, торк. – Ей не больно. Ах, хорошо! Хочешь попробовать?
– Что ты, пост рождественский! – отшатнулся Илья.
– Ну и что, а нам батюшка пост разрешил. У нас другой еды нету! Вот в Киев придем, будем сладкий хлеб есть, а тут хлеба нет, да и есть его тут нельзя – брюхо скоро заболит.
Торк скалил белоснежные ровные зубы и ничуть не сетовал на ужас своей жизни.
– Воистину вы тяжкий крест несете! – пожалел их Илья.
– Нельзя по-другому. И так, славу богу, есть где от ветра спрятаться. У нас яма хорошая. Иные разъезды прямо в снегу стоят. В снегу и спят. Нужно печенега сторожить. Они скоро на засеку пойдут, черных мужиков имать! Дружинников рубить! Пойдут-пойдут!
– Где, думаешь, пойдут?
И заставщики начинали высказывать свои предположения, по какой дороге двинется конная лава.
В том, что печенеги обязательно пойдут, не сомневался в сторожах никто. Направление предполагаемого удара примерно совпадало по всем донесениям.
– Печенегам хорошо, – говорили провонявшие конской мочой и навозом заставщики. – Они в юртах спят. Им прятаться не надо. А юрта что: взял, сложил, перевез на новое место и опять расставил – тепло, хорошо. Огонь развел – сиди, мясо вари, женка на подушке сидит, песни тебе поет, другая мясом угощает – ай, хорошо.
– А что ж вы к ним не идете? – как-то спросил Илья.
– А мы им не родственники. Они нам кровники. Они наших предков убивали подло! Наши деды за Днепр уходили. Православную веру принимали. Нам к тем печенегам нельзя. Они нас в рабство продадут.
– Нет! – поправляли другие. – Славянина продадут, варяга продадут, а нас лютой смерти предадут. Будут на жерди голого в прорубь опускать, пока совсем в глыбу льда не превратишься… Нам к ним нельзя.
Странствуя по им же когда-то установленным сторожам, Илья так много говорил по-тюркски, что начинал и думать по-тюркски, хотя обычно думал по-славянски. Спасали молитвы. Молился он подолгу и ежедневно по многу раз. Так уж и привык: сел в седло, перекрестился, и пошла в уме церковная служба. Она не мешала ни дорогу примечать, ни думать, ни врага следить…