Я не взяла капли из дома потому, что Оливье бы догадался о моем побеге. Он бы или не пустил меня, или полетел бы со мной, тогда мадам и мсье Мегре остались бы одни. Как можно предать доверие и увести на войну их единственную опору в старости? Как потом смотреть в зеркало, понимая: ты причина его смерти? Для этого я слишком ценила и их и себя.
Был вечер, закончился еще один рабочий день. За все время работы в госпитале мне не довелось видеть бои, несмотря на то что линия фронта проходила рядом и нам привозили самых тяжелых раненых. Я немного боялась. С передовой приходили ранеными не только солдаты, но и врачи.
Нас доставили на самолете. Когда-то прекрасный прибрежный город превратился в руины. С высоты мы видели: уничтожено более трети застройки. Беффруа грустно приветствовала нас отломанным колоколом. Верхняя ее часть была полностью разрушена. Удивительно, но самое красивое здание города – местная мэрия – уцелело. И сейчас красная башенка, выступающая над четырехэтажным строением, смотрела на то, что осталось от крупнейшего северного порта.
На площадке, где приземлился самолет, был хаос. Военные громко кричали, пытались перекричать гул от собранной в одном месте авиации; медики в белых одеждах двигались по совершенно необъяснимой траектории, кого-то куда-то несли, кто-то куда-то бежал. К нам подошел комендант, это я поняла по нашивкам, коротко дал Анаис разъяснения и так же быстро ушел.
– Гинекологи оперирующие есть? – спросил нас седой главный врач местного госпиталя.
– Есть, – ответил Жан.
– Нет, мне бы или кого постарше, или женщину. – Он двумя пальцами потер воспаленные глаза. – Идите тогда в общую, там разберемся.
И действительно, работа нашлась для всех. Ранения получили и солдаты, и местные жители. С того самого момента, как войска Союза вошли в захваченный город, началась эвакуация. Часть железной дороги, которая была в распоряжении врага, была уничтожена, хоть ее и пытались охранять. И теперь, чтобы добраться до ожидающего поезда, необходимо было преодолеть расстояние почти в пятнадцать километров.
Пациентов я уже не различала, это стало лишь работой. Невозможно помнить каждого и всем сопереживать, как было поначалу. В Истаде, в первый день работы в госпитале, у меня не было слез – меня вырвало на подходе к дому. Таким чудесным образом заканчивались почти все дни на протяжении месяца. В итоге Жан не выдержал. Нет, не было никаких душещипательных бесед, он напоил меня – я выплакалась, и все прошло.
Снова нас поселили вместе, на этот раз в наспех построенной палатке. Позже, когда уедут мирные жители, мы займем чей-то дом или то, что от него осталось. Нашу с Анаис импровизированную кровать от матрасов мужчин отделяла грязная, когда-то бывшая розовой, тряпка. Жан храпел, и когда я его дразнила – смущался: