Уже стоя возле порога, Бойко-Глухов взглянул на Нагульнова:
– Судьбой своей супруги не интересуешься?
У Макара выступили на скулах малиновые пятна и потемнели глаза. Покашливая, он негромко спросил:
– Вы знаете, где она?
– Знаю.
– Ну?
– В городе Шахты.
– Что она там делает? У нее же там никого нет – ни сродственников, ни знакомых.
– Работает твоя супруга.
– В какой же должности? – невесело усмехнулся Макар.
– Работает на шахте откатчицей. Сотрудники наших органов помогли ей найти работу. Но она, разумеется, и не подозревает о том, кто ей помог трудоустроиться… И надо сказать, что работает очень хорошо, даже, я сказал бы, отлично! Ведет себя скромно, никаких новых знакомств не заводит, и никто из старых знакомых пока ее не навещает.
– А кто бы мог ее навещать? – тихо спросил Нагульнов.
Внешне он казался совершенно спокойным, только веко левого глаза мелко дрожало.
– Ну мало ли кто… Хотя бы знакомые Тимофея. Или ты это совершенно исключаешь? Однако мне кажется, что женщина пересмотрела свою жизнь, одумалась, и ты, товарищ Нагульнов, о ней не беспокойся.
– А с чего ты взял, что я о ней беспокоюсь? – еще тише спросил Нагульнов и встал из-за стола, немного клонясь вперед, опираясь о край стола длинными ладонями.
Лицо его мертвенно побелело, под скулами заходили крутые желваки. Подбирая слова, он медленнее, чем обычно, заговорил:
– Ты, товарищ краснобай, приехал дело делать? Так ты ступай и делай его, а меня утешать нечего, я в твоих утешениях не нуждаюсь! Не нуждаемся мы и в твоих опасках: ходить ли нам днем или ночью – это наше дело. Проживем как-нибудь и без дурацких наставлений, и без чужих нянек! Понятно тебе? Ну и дуй отсюдова. А то ты дюже разговорился, наизнанку выворачиваешься, тоже мне – чекист называешься, а я уже и не пойму: то ли ты действительно ответственный работник краевого ОГПУ, то ли на самом деле скупщик скота, уговариватель, а по-нашему – шибай…
Молчаливый Хижняк не без злорадства смотрел на своего несколько смущенного начальника, а Нагульнов вышел из-за стола, поправил пояс на гимнастерке и пошел к выходу – как всегда, подтянутый и прямой, пожалуй даже немного щеголяющий своей военной выправкой.
После его ухода в комнате с минуту стояла неловкая тишина.
– Пожалуй, не надо было говорить ему о жене, – сказал Бойко-Глухов, почесывая ногтем мизинца переносицу. – Он, как видно, все еще переживает ее уход…
– Да, не надо бы, – согласился Размётнов. – Макар у нас – парень щетинистый и не дюже долюбливает, когда в грязных сапогах лезут к нему в чистую душу…
– Ну ничего, обойдется, – примиряюще сказал Хижняк, берясь за дверную скобу.