Могучий, кряжистый Костя спокойно и покорно позволял маленькому шустрому солдатику шарить по его карманам, бесцеремонно и бесстыдно ощупывать все его тело.
Митька не понимал, что происходит, но подсознанием чувствовал: случилось что-то страшное. Тело покрылось противным липким потом, глаза стали заплывать слезами, ноги начали мелко и мерзко дрожать.
Автоматчик ловко сверху вниз провел руками по худенькой Митькиной фигуре, нащупал и выгреб из карманов каштаны, хмыкнул, громко раздельно сказал:
— Ни-чего! А тощой-то, тощой, малец, товарищ майор. Не пацан, а кости в кальсонах. Эгей, хлопче, а откуда у тебя воинское белье?
— Я дал, — коротко сообщил Костя. — Видишь — завшивел пацан.
— Отставить разговоры! — это уже прозвучал уверенный, чуть с хрипотцой, притомленный голос.
В комнату, чуть наклонив голову, чтоб не задеть за притолоку, слегка сутулясь, вошел военный с двумя шпалами в петлице. Сел на лавку, положил на стол фуражку, пятерней причесал густые длинные черные волосы. Хмуро, исподлобья глянул на стоящих у стены, потом — на тех, что у дверей. Негромко, властно распорядился:
— Власенко, осмотри двор и окружение. Панькин, исследуй дом. Остальных прошу заходить и усаживаться. Василь Петрович, прошу вас, осмотрите того, что у печки.
Командир с двумя кубиками наклонился над неподвижным Николаем, осмотрел, ощупал, послушал пульс, вытащил из нагрудного кармана какие-то бумаги, распрямился, доложил молча наблюдавшему за ним майору:
— Без сознания. Пульс тридцать пять. Касательное в правый висок и мягких тканей в правое плечо. Шок.
— Добро. Воды! Перевязать! Привести в чувство!
Отдав распоряжение и проследив, как оно выполняется, майор повернулся к Косте и Митьке.
— Мальчик, иди сядь здесь, возле меня.
Митька растерянно глянул на Костю. Тот косо зыркнул, не поворачивая головы:
— Иди, Митька. У тебя — дорога…
«Какая еще дорога», — тупо соображал Митька, подходя к майору и садясь осторожно, будто она горячая, на скамейку. Майор внимательно и как-то грустно посмотрел на Митьку, тихо, по-домашнему просто спросил:
— Сколько ж тебе лет, парень?
— Шестнадцать. То есть, скоро семнадцать, — запутался и смешавшись смолк Митька.
— А мать-отец есть?
— Отец на фронте. И старший брат на фронте. А мать одна осталась, дома, в станице под Ростовом. Вернее, под Кущевкой.
— Та-ак. А ты здесь почему? Сбежал на фронт?
— Нет. Никуда я не сбегал, — заторопился Митька. — Заболел я, ослаб, свалился в кювет и отстал от батальона.
— Какого еще батальона?
— Рабочего. Мы тут укрепления строим. Окопы. Блиндажи. Дзоты.