— Тут такое творится… пей. Приходил славнейший ноб алой ветви! — продолжил Сэн. — Не знаю, что ему пообещал Монз, но у меня есть второй поручитель. Канцлер страшный человек, так говорят все. Я поражён, его служба оказала нам услугу! Если это их рук дело… Ничего толком не понимаю, но у наших дверей каждый час проходит стража, с чего бы? Ты все пропустил! — Сэн судорожно вздохнул. — Ты что, из-за сабли так извёлся? У меня душа не на месте.
— Не шуми, — взмолился Ул. — Еще воды.
Он кое-как сел, хотя комната при этом норовила лечь на бок или даже перевернуться. В ослепших от солнца глазах плясали зелёные звёздочки, черные и жёлтые круги мельничными жерновами перетирали рассудок. В ушах гудело, мысли все до единой сделались вроде летучей пыли, ничтожны и неуловимы.
— Очнулся, — голос Монза пробился через прочие звуки. — Пить тебе рано, запомни на будущее. В памяти как, пусто или тесно?
— Пусто, но тесно, — пожаловался Ул.
— Значит, приживётся и будет дремать до поры. Я договорился о носилках для ноба. Бал через час, но дурной Донго твердит, что без тебя не сдвинется с места. Ты не болен. Одевайся, — голос стал тише, приблизился. — Весь день обманываем твою маму. Не доползёшь до носилок, пока она лечит торговку Ану от ячменя, её саму надо будет лечить. Как же, любимая кровиночка еле дышит и зеленее плюща.
Пришлось, через силу выполняя всякое движение, одеться. Повиснув на плече Сэна, сползти по лестнице и кое-как втиснуться в носилки. От простейших действий спина взмокла, руки дрожали лихорадочно, крупно. Но Ул упрямо жевал мёд в сотках, подсунутый Сэном, запивал травяным настоем.
Носилки качались, взбалтывая и без того мутную голову. Тошнота постепенно убывала, это казалось странно, пусть и приятно. За шторками сперва удавалось замечать только бешеное, слепящее солнце. Но позже обозначились видимые сквозь щели контуры домов, сами дома, вывески, снующие туда-сюда горожане.
Назойливый шум сложился во внятную речь. Сэн монотонно повторял, устав ждать понимания, но не отчаявшись дождаться: в бальный зал оруженосца не впустят. Так даже лучше, мало ли, кто явится рассмотреть голубую кровь. Опытным в дознании людям показываться на глаза нельзя. Но зал, собравший множество нобов, многоцветен и ярок настолько, что близ его стен даже бесу, пожалуй, никого и не рассмотреть. Пробраться в сад особняка просто. Не для всякого, но бегуну по ночным крышам такое дело — пустяк…
Ул слушал, облизывал пальцы и щурился. Жидкий сотовый мёд, как обычно, вернул душе покой и отяготил тело сытостью. Мёд содержал золото и сладость, он принадлежал лучшему в жизни лету. Сколько бы времени ни минуло с той поры, мёд возвращал цветочному человеку его счастье.