Амалия почувствовала прилив холодной злости, который удивлял ее саму. Он побуждал ее действовать, а не сидеть в четырех стенах и плакаться; недавнее отчаяние он, нимало не обинуясь, обзывал глупостью, которая ничуть не поможет ей избавиться от соперницы и вернуть себе мужа.
«Хотя «вернуть» – неудачное слово… Даже если он ездил в театр с этой Голицыной, это необязательно означает, что он меня разлюбил».
«Но он не сказал мне, что был с ней в театре, – тотчас же возразила паника, – и вообще ни словом о ней не упомянул».
Амалия вышла к столу, чувствуя себя как разбитое на миллион осколков зеркало, которое только вчера отражало одни прекрасные и безмятежные картины. От нее не укрылось, что горничная поглядела ей в лицо почти с испугом.
– Мне приснился ужасный сон, – сухо сказала Амалия, чтобы хоть как-то объяснить свое состояние.
После завтрака (который, впрочем, скорее смахивал на ранний обед) баронесса Корф отправилась навестить мать, с которой собиралась посоветоваться по поводу случившегося. К величайшей досаде Амалии, выяснилось, что незадолго до ее прихода Аделаида Станиславовна отправилась делать покупки, и дома остался один дядюшка Казимир, который был последним человеком на свете, у которого Амалия спросила бы совета.
Не то чтобы дядюшка был глуп как пень или даже как два пня – совсем напротив, он отличался редкой сообразительностью, но только в том, что касалось его драгоценной особы и его удовольствий. Больше всего на свете дядюшка Казимир любил хорошо поесть, со вкусом одеться и приволокнуться за женщинами. К тому же он был адски разборчив и признавал только дорогие и хорошие вещи, тонкие вина и красивые лица.
Одним словом, дядюшка жил на широкую ногу – что было бы вполне извинительно, живи он на свой счет; но в том-то и дело, что всю свою сознательную жизнь Казимир с непостижимой ловкостью заставлял остальных расплачиваться за себя. Он никогда нигде не служил, и Амалия сомневалась в том, что он был в состоянии самостоятельно заработать хотя бы копейку. Слова «служба», «труд», «обязанности» повергали дядюшку в ступор. Раньше при малейшем намеке на то, что хорошо бы ему поработать, а не сидеть на шее у своих близких, Казимир раздражался, хлопал дверью и исчезал из виду; но теперь он лишь смотрел на вас жалобными глазами, полными столь выразительной укоризны, что упреки застревали у вас в горле. Было, впрочем, еще одно слово, которого дядюшка боялся пуще огня, а именно – брак. Все, что было связано с законным супружеством, приводило Казимирчика в ужас, и он с непостижимой ловкостью избегал любых попыток своих пассий отвести себя к алтарю – а такие попытки, между прочим, предпринимались постоянно. Признаться, Амалия устала ломать себе голову над вопросом о том, какую ценность в глазах других женщин представлял этот эгоистичный, никчемный, слабохарактерный мотылек. Сама она не дала бы за него и полушки, но, увы, он как-никак был ее родственником, и с ним приходилось считаться.