Итак, предчувствие ее не обмануло: свекровь добилась ее удаления из Петербурга вовсе не по расположению к Киреевым и не из какого-либо доброго чувства, а лишь для того, чтобы ввести в дом княжну Голицыну, о которой Амалия знала только, что та увивалась вокруг ее мужа и, по выражению горничной, «смотрела на него как на холостого».
Амалии было чудовищно больно – так же больно, как тогда, когда умер ее отец, к которому она была очень привязана; вспоминая те страшные дни, она была уверена, что никогда уже не испытает в жизни подобного отчаяния, потому что тогда ее сердце просто разорвется. Но сердце не разорвалось, хоть и билось как безумное, и Амалия ощущала, как пульсирует кровь в висках.
Она даже не могла плакать – сил не оставалось. Несколько раз она ударила кулаком по подушке – и неожиданно услышала чей-то ужасный хриплый голос, бормочущий проклятья в адрес свекрови и ее сообщницы.
«Это же мой голос, – сообразила Амалия, – это я…»
Но какая-то микроскопическая часть ее существа, не охваченная отчаянием, упорно нашептывала ей, что она выглядит унизительно, недостойно, нелепо – и хотя волна горя, ощущения собственного бессилия и ненависти к тем, кто ее предал, накрыла молодую женщину с головой, Амалия все же пыталась бороться. Она тихонько заскулила, уткнувшись лицом в подушку, и неожиданно слезы полились потоком. Амалия плакала, и плакала, и никак не могла остановиться.
Потом она лежала, прижавшись щекой к мокрой подушке, хлюпая носом и нервными движениями натягивая одеяло выше, еще выше – чуть ли не на макушку. В какие-то моменты ей хотелось умереть и в то же время страстно хотелось жить, чтобы иметь возможность отомстить – за все: за свои слезы, за ужасающее чувство унижения, за то, что она лежит, скорчившись и подобрав ноги, за то, что судьба оказалась к ней так несправедлива.
Потом она впала в подобие оцепенения и лежала, ни о чем не думая и бесцельно водя пальцем вдоль шва на пододеяльнике. В соседнем кабинете часы пробили девять, потом десять, потом одиннадцать. Соня несколько раз подходила к двери спальни, покашливала и удалялась, не смея войти.
«Как бы я хотела убить их обеих, – вяло подумала Амалия, – и княжну, и Полину Сергеевну… Прежде всего – Полину Сергеевну».
Кое-как, путаясь в одеяле, она выбралась из кровати, подошла к зеркалу, и собственное отражение – с сухими губами, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами – неприятно поразило ее.
«Везет же некоторым – Георгий Алексеевич хотел избавиться от жены и избавился от нее… Хотя, если он убил ее и его сошлют на каторгу, это, пожалуй, нельзя считать везением».