От ответа увиливала не только я, и мне стало ужасно интересно, почему фьордина Берлисенсис не может приезжать к собственному внуку, но по виду Бруно стало понятно, что от него подробностей не добиться. Что же такого сделала эта фьордина, что из дома ее нельзя выпускать, а магофон давать можно? Я все больше убеждалась, что Бруно никакого отношения к истории с помолвкой не имеет, а вот его бабушка…
— Дульче, ты почему молчишь?
Настойчивость Бруно была бы отличным качеством, если бы не касалась того, о чем говорить я не хотела. Но, наверное, придется. Я вздохнула и сказала:
— Была договоренность о браке с одним молодым фьордом, к которому я поехала во Фринштад. Но он мне настолько не понравился, что мы расстались прямо на вокзале.
— А что он такого сделал? — не унимался Бруно. — И почему ты оказалась на курсах медсестер, а не вернулась домой?
Мне даже вспоминать этого вокзального хама не хотелось, а уж рассказывать Бруно — тем более. А если учесть, что некрасивая история произошла при участии его родной бабушки… Он, если узнает, ужасно расстроится.
— Не буду говорить, что он сделал, — насупилась я. — Не буду, и всё. А не поехала домой, потому что сначала экспресса назад не было, а потом — денег. Вот я и решила пойти на работу. В агентстве сказали о курсах. Помогать целителям — это же так замечательно, правда?
Я посмотрела на Бруно с надеждой, что он согласится. Но он недовольно хмурился, а потом выдал:
— Скотина он, твой бывший жених, вот что. Это надо же — бросить фьорду на вокзале без денег. Таким мало физиономию набить! Таких сечь надо — и к позорному столбу!
— Он мне ничего не должен был, — возразила я. — Да я у него ничего и не взяла бы.
— Взяла бы или нет — дело не в этом, — возразил Бруно. — Я бы никогда так с девушкой не поступил. Как его фамилия?
— Зачем тебе?
— Чтобы при встрече провести воспитательную беседу, — сказал Бруно.
Кулак правой руки, приличный такой кулак, он выразительно поглаживал левой. Я даже испугалась за бедного фьорда, выдававшего себя за Берлисенсиса. У него и без этого проблемы со здоровьем, а после таких воспитательных бесед здоровья совсем не останется. Мне его стало заранее жаль. Нет уж, пусть живет как есть.
— Не надо с ним ничего проводить.
— И все же, я хочу узнать его фамилию, — продолжал упорствовать Бруно.
Мы заспорили. Бруно настаивал, но я наотрез отказалась сообщать, к кому приезжала во Фринштад. Хотя его желание восстановить справедливость меня неимоверно восхитило. Вот таким и должен быть настоящий фьорд — честным, порядочным, открытым. Не то что тот, тональным кремом обмазанный, переговаривающийся со всякими крошками.