Поведение Нины становилось все более странным. На следующий день она устроила в тюрьме истерику, барабанила кулаками в двери, бросалась на решетку, требуя, чтобы к ней немедленно вызвали судью Сильвию Конти. А когда Сильвия приехала, Нина лишь безучастно на нее поглядела и отказалась с ней разговаривать. Видно было, что человек зашел в тупик: не знает, что делать. Причем Сильвия была уверена в непричастности Нины к убийству. Сильвия распорядилась привезти из приюта ее детей.
Нина оживилась. Стала расспрашивать Николу, как им живется в приюте и, не поверив, что им там хорошо, велела рассказывать Серене, шутила с детьми. Когда Серена спросила, скоро ли мама вернется из тюрьмы, Нина ответила:
— Мне тут хорошо. Здесь есть телевизор, можно гулять, здесь только женщины, а мужчин не пускают.
— Значит, я тоже смогу тут жить? — спросила маленькая Серена.
— Нет, сюда берут не всех, а только тех, кто заслужил это право. Вот, как, например, я.
— Зачем ты меня звала? — попробовала еще раз выяснить Сильвия.
— Ни за чем, — отрезала Нина, и, поцеловав детей, пошла за конвойной в свою камеру.
Вернувшись в камеру, Нина долго стояла перед висящим на стене маленьким зеркалом и вглядывалась в свое лицо. Потом с отсутствующим видом пошарила на полочке, нашла чью-то коробочку с косметикой и выломала оттуда зеркальце. Пошла, легла на свою кровать и перерезала осколком зеркала вены на запястьях обеих рук.
Сильвия и Мартина еще не успели уйти из тюрьмы, когда услышали о попытке самоубийства Нины. Во весь дух они бросились вверх по этажам к ее камере. В ответ на властные требования Сильвии перед ними беспрепятственно открывали все бесчисленные двери и решетки. Нину они нашли лежащей в луже крови на спине на своей койке. Помощи ей еще никто не оказал, и женщина истекала кровью. Мартина быстро и умело туго перетянула ей полотенцами запястья, а Сильвия распорядилась вызвать «неотложную», чтоб отправить Нину в больницу. Затем приказала установить в больнице охрану и позвонила Ликате, попросив его приехать.
Карта возился со своими голубями во дворе дома на окраине города Комо, куда его выслали с Сицилии. Городок этот, к северу от Милана, раскинулся на берегу большого одноименного озера — на самой его южной оконечности, ближайшей к ломбардской столице. Голуби, воркуя, важно расхаживали по двору, взлетали на верхушки высоких конусообразных клеток, которые мастерил для них сам Карта. В рубашке с расстегнутым воротом, с закатанными рукавами он совсем был не похож на того мрачного старомодного господина, каким он казался на людях. Сейчас это был пожилой ушедший на покой крестьянин за своим любимым занятием, а не грозный «старший», вызывавший трепет.