Анюта Кабанина кружилась с кавалерами, от которых у нее не было отбоя. Всем хотелось сжать в легких объятиях юную красотку – настоящую принцессу! – с чуть раскосыми блестящими глазами и улыбкой гетеры.
Было три часа пополуночи, когда гости стали расходиться. У каждого была охрана – нужно было проследовать до своего посольства без приключений. Посольский квартал хоть и охранялся сборными частями, но во многих местах его периметр был только условной крепостью.
Никола позволил веселиться юной амазонке столько, сколько ей было угодно. До самого последнего часа. Когда над Пекином стояла полная луна, ярко освещавшая центральные улицы Посольского квартала, и тишину нарушали только переклички солдат и возбужденные крики за пределами иностранных миссий, последние гости вышли из французского дворца на главную, Посольскую улицу – Легатион-стрит.
Но я ушел с бала чуть раньше и теперь наблюдал издалека, как последние гости покидали посольский дворец Франции… Гостья зашла в паланкин, его подняли четверо слуг, два самурая шли вперед, один сзади, и уже за ним следовал казак Никола. Процессия двинулась мимо Японского отеля, затем Испанского отеля и повернула на Имперскую улицу. Прошла до стены Посольского квартала, за которым – через небольшую базарную площадь – поднималась великая стена императорского дворца.
Это было то единственное место, где мы могли совершить похищение. Два воина из императорской гвардии с копьями были обречены: наши стрелки – Степан Горбунов и старшина Скороспелов – сняли их из духовых ружей.
Паланкин с охраной проплыл через ворота Посольского квартала и выплыл на рыночную площадь…
Затворы трех пневматических винтовок были передернуты. Перезарядить такую винтовку требовалось время – и поэтому промахнуться было нельзя. Стреляли трое – Жабников, Скороспелов и Степан Горбунов. Три охотника! Жабников и Скороспелов пустили по свинцовой горошине в головы первых двух гвардейцев с мечами, Горбунов в голову третьего воина. Тонкий писк, и только! Три китайца рухнули как подкошенные, а Степан отбросил винтовку, и тотчас в его руках появился тонкий шнур. Четверо носильщиков замерли и завертели головами. А вот казак Никола потянулся к отвороту фрака. За револьвером! Но Степан Горбунов уже шагнул к нему из темноты. Он ловко накинул сзади шелковый шнур на бычью шею Николы – и в перехлест затянул его. Казак страшно захрипел и стал хвататься за шнур, но пальцы соскальзывали. Силы они оказались равной, но Степан был и моложе, и ловчее. Это была борьба витязя и опасного зверя, где первый перехитрил второго! Никола хрипел все страшнее, вскидывая руки и пытаясь ухватить противника за голову или плечи, но Степан, и сам обладавший великой силой, уворачивался от хватки казака и то и дело отступал назад или отходил в сторону, и стягивал, стягивал шнур на шее хрипевшего и слабеющего противника. Мы не смели вмешаться. Было в этом что-то мистическое: Степан Горбунов истреблял кабанинских головорезов одного за другим! Того, кого душат таким вот образом, умирает не от того, что ему перекрывают воздух, а потому, что шнур перехватывает сонные артерии, кровь перестает поступать в мозг, и тот начинает умирать в считанные секунды. Хватает полуминуты, чтобы человек перестал контролировать себя, чтобы в голове его помутилось, в глазах потемнело, и силы вдруг улетучились. Раз и навсегда! Так и случилось с Николой – последним цепным псом Дармидонта Кабанина!