– Я и Вакулу сделал, и Миколу, и тебя, гада, тоже сделаю, – прохрипел Степан оседающему на землю рыночной площади Николе, чья и без того здоровая морда распухла от крови. – И за Кураева, хозяина моего, и за Сивцовых, за всех! Уже сделал!..
Так он и опустил задушенного зверя на землю. Слуги, несшие паланкин, чуть раньше бросили ношу и рассыпались в ночи. Женская рука осторожно отодвинула занавеску. Я и перехватил ее – и вытащил наружу испуганную до смерти молодую женщину. Она хотела закричать, уже забилась, но я быстро закрыл ее рот свободной рукой. Перчатка помогла не дать прокусить мою руку.
– Слушайся, Анюта, меня во всем, иначе убью, – я заглянул в ее широко открытые, чуть раскосые глаза. – Поняла?
Она молчала.
– Поняла, говорю?
Пленница кивнула.
– Вот и хорошо.
Я отнял руку от ее лица.
– Вы – это он, тот самый, ищейка, – прошипела она. И только тут увидела и поверженных гвардейцев императрицы, и матерого казака. – А с Николой что?!
– Мертв твой Никола, – усмехнулся Степан.
– Дармидоша всех вас убьет! – вдруг выпалила она. – Кожу живьем сдерет!
Она готова была закричать вновь, и я вновь закрыл ее рот рукой в перчатке. Верить Анюте Кабаниной было бы глупо.
– Степа, – позвал я, – у меня в кармане флакон с эфиром.
Горбунов кивнул, вытащил из моего кармана флакон, намочил им носовой платок, я отнял руку, и он приложил платок к губам и носу девушки, и крепко прижал.
– Не придуши ее, – остерег я молодого товарища.
– Не, Петр Ильич, Анюта – зверек хрупкий, я с ней вежливо. По-братски.
Глаза у Анюты Кабаниной как осоловели, взгляд поплыл.
– Вот и спокойной ночи, – сказал я.
Наши товарищи оттащили трупы в темноту. Пора было и нам уносить ноги. Скоро охрана опомнится и примется бить в набат. Для нас уже были организованы послом Игнатьевым две повозки. В одной из них была клетка со шкурой орангутанга.