– Достаточно для боевой операции, – кивнул майор Жабников.
– Главное, нельзя, чтобы он заподозрил, кто это сделает, – предупредил Веригин. – Иначе плюнет на нее. Называть его только по-китайски: «Шон-Ли-Янгом». Увезти подальше и потребовать выкуп.
Я потушил окурок в медной пепельнице.
– А там и сказать: здравствуйте, Дармидонт Михалыч, пожалуйте к нам на огонек. Милости просим.
Бал во французском посольстве напоминал пир во время чумы. Пекин бушевал в преддверии революции, по многомиллионному городу бродили толпы возбужденных китайцев, многие из которых, несомненно, были ихэтуанями, но до срока скрывали это, а в посольстве дамы в вечерних платьях и кавалеры во фраках кружились в порывах венского вальса. Только такими вечерами и тешили себя европейцы, окруженные чужим и диким народом, поклонявшимся чужим богам, его вечным недоброжелательством и враждебностью. Разумеется, бал в одном посольстве был днем открытых дверей для представителей элиты всех других государств. Посещали такие вечера и китайские вельможи, приглашали на них своих акробатов и борцов – потешить европейцев экзотикой, но большинство высокопоставленных китайцев были просто шпионами.
В этот день Веригин получил приглашения только на двух человек – себя и меня – и то с великим трудом. Во время бала человек Веригина и показал на ту, кто нас так интересовала.
– Вот она, Анюта, – прошептал я, разглядывая совсем молодую женщину, почти девчонку, в бальном платье.
Черноволосая, с глазами чуть раскосыми, как это бывает, когда кровь степняка вливается в кровь европейца, гибкая, она была на редкость хороша! Юная купчиха Анюта Кабанина смотрелась бы и на коне, в роли амазонки, и в карете, в роли принцессы, одинаково хорошо. И как же ее лицо с черными, чуть раскосыми газами легко было превратить в лицо китаянки! Только подвести, как надо, глаза, вытянув уголки вверх, и нарядить ее в маньчжурский костюм – халат «ципао». Но именно такой, китаянкой, она и ходила по дворцу императрицы Цыси. Семенила, кланялась! Она была, несомненно, артисткой, и хорошей! Под стать своему хозяину, владыке и мужу.
В кругу гостей я заметил и охранника Анюты Кабаниной – казака Николу, последнего выжившего из тройки головорезов. Но тут он был во фраке, с алым поясом, при широкой звериной бороде и усах, и с серьгой в ухе, так ярко раскрывавших его суть вольного разбойника и палача.
– Вот с ним мне столкнуться никак нельзя, – сказал я. – Он меня помнит! Лучше бы вместо меня сюда Жабникова взяли, а я бы на улице с другими покараулил.
– Бал закончится под утро, – сказал мне Веригин. – Анюту охраняют еще трое гвардейцев императрицы Цыси. Не хуже японских самураев. Им в руки лучше не попадаться: порежут на части. Даже если мы ее схватим, Петр Ильич, нам нужно еще вывезти пленницу. Как это сделать?