– Нели, – осторожно повторила я, – позвони в отдел или дай это сделать мне…
Наконец Нели ожила. Но сделала она совсем другое – она вцепилась в мою руку:
– Это была плохая идея – звать тебя, ей только хуже стало! – И она потянула меня из комнаты. – Уходи, Диана! Уходи! Я сама со всем справлюсь!
Я не испытывала никакого желания выходить из гостиной, но дала себя увести. Мне внезапно показалось, что состояние Нели гораздо серьезнее, чем состояние Клаудии. Мы вышли, и я взяла ее за плечи:
– Нели, приди в себя! Клаудия больна, и ей нужна наша помощь! Мы должны помочь ей!
– Я не могу больше! – Нели мотала головой. Рыдания сделали ее совсем некрасивой. – Я столько времени за ней ухаживала – и больше не могу!.. Я очень люблю ее, клянусь, но я больше не могу!..
Я обняла ее, положив голову себе на плечо, чтобы дать возможность выплакаться. И вдруг мы обе это услышали: какой-то перестук в соседней комнате, звук открываемых ящиков. Появившись в дверях гостиной, мы успели увидеть, как Клаудия ставит на пол пластиковую канистру, содержимое которой только что вылила себе на голову. Резкий, столь знакомый мне запах, как призрак, поплыл по комнате. На долю секунды я застыла в изумлении, но потом пришло внезапное понимание: «Газонокосилка с двигателем внутреннего…»
Зрелище крошечного пламени в руках Клаудии в жутком дежавю воскресило позавчерашнюю сцену с сыном Наблюдателя. Не помню, сколько раз я прокричала ее имя и сколько раз услышала тот же крик в исполнении Нели, когда мы бежали ей навстречу.
Пока ослепительный факел, в который превратилась Клаудия Кабильдо, не остановил нас.
Иногда кажется, что внутри у меня ничего нет. Как будто вся я – только слои глины, наложенные друг на друга, которым придана форма женского тела. Я привыкла имитировать столько различных эмоций, что часто мне бывает сложно определить, что же я на самом деле чувствую.
На похоронах Клаудии было совсем не так.
Клаудия Кабильдо не была моей подругой. Мы никогда не ходили вместе ни в кино, ни на вечеринки, мне никогда не приходило в голову поздравить ее с днем рождения. Но она была для меня неким символом – символом нашей борьбы, нашего страдания, нашего поражения. А теперь еще – и того обмана, в котором мы живем, того ужасного фарса, в котором мы вынуждены участвовать.
На этот раз я не чувствовала себя пустой. Внутри кое-что было: глубокая, хотя и не всепоглощающая, боль, которая оставляла место и для едва сдерживаемой ярости. Все тело было натянуто как струна, а слезы жгли глаза, словно лава вулкана. Как будто мне вновь предстояло вступить в схватку с Наблюдателем.