Как обычно, Богдан почувствовал что-то раньше всех. Зарядив самострел тупой стрелой и устроившись возле кустарника на опушке, я увидел, как Иван подал знак и наши казаки попытались слиться с местностью. Вскоре на вершину кручи выехали трое казаков в одно-конь, без заводных. Значит, обитают неподалеку, если заводных коней с собой не брали. Может, рассчитывали до ночи домой добраться. Все трое были в кольчугах, надетых поверх стеганых кожухов. Двое слезли с коней и начали снимать седла и переметные сумки, третий, не покидая седла, снял сумки и, подав их товарищу, развернул коня и направился в мою сторону. Заехав в лес, он слез с коня и, взяв топорик, принялся рубить ближайший сухостой. Это был молодой казак чуть старше меня, лет восемнадцати, ниже ростом, но массивней. Пока раздумывал, куда его грохнуть тупой стрелой, с вершины кручи донеслись какие-то звуки, похожие на крики, встревожившие его. Выпрямившись, он начал прислушиваться, и, уже не думая, я выстрелил чуть ниже кольчуги и кожуха, сзади, под колено опорной ноги. Нога подломилась, и с громким криком, полным боли, казак упал на землю. Подбежав к нему и угрожая копьем, я его заставил лечь на живот и завести руки за спину. При этом мне пришлось пару раз чувствительно пнуть его сапогом по защищенной шлемом голове и кольнуть для профилактики в незащищенные ноги. Накинув заготовленную веревку с петлей на его заведенные за спину руки и прижав одним коленом шею, а вторым спину, замотал веревкой руки и, примотав остаток веревки к его шее, натянул, заставив его слегка прогнуться. Вырубив прямую палку и примотав ее к травмированной ноге в виде шины, помог ему забраться на лошадь, подобрав свой самострел и маскхалат, повел ее в поводу на вершину кручи. Выйдя из леса, сообразил, что кони-то наши в лесу и не мне нужно идти на вершину, а им ко мне, в лес. В этой нетривиальной работе ума мне сильно помог Иван, который, спеленав пленных, повел всю свою команду мне навстречу. Связанные казаки громко возмущались некультурным нашим поведением и грозились, что это дело так не оставят и приложат все силы своего товарищества, чтобы воспитать в нас уважение к правам и свободам чужих казаков.
Им не повезло: на дворе стояла осень конца четырнадцатого, а не двадцатого века, и уважение к правам и свободам предателей еще не успело окрепнуть в наших невоспитанных душах. Старший из них, крепкий казак лет под сорок, видно, отец моего пленного, бросил взгляд на мой самострел, на меня, и тень узнавания и растерянности мелькнула в его глазах. И тут меня понесло: