— Что, казак, узнал? Рассказывал тебе обо мне родич твой, которого ты про поход наш выпытывал. Рассказывал тебе, что помогает мне святой Илья, да не поверил ты, казак. Жадность очи твои застила, и не послушался ты голоса, который шептал тебе в сердце: плюнь ты на это гнилое дело, это тебе не девок воровать, татар на родичей своих приводить, кровь христианскую проливать. Забыл ты, что по закону казацкому изменнику полагается? Ничего, скоро вспомнишь.
Он побледнел, но у него еще хватило духу на вымученную улыбку:
— Что он несет такое, братья? Он что, блаженный у вас?
— Поздно вспомнил ты про казацкое братство, раньше о нем бы вспомнил, может, другую Бог тебе судьбу подарил. А так пропадешь ты ни за грош и род свой позором покроешь.
Так весело беседуя, вышли на полянку, где стояли наши кони и привязанный к дереву татарин.
— Что, казак, узнал своего друга татарского? Это он нас сюда привел: очень хотел с вами повидаться, не могли мы ему в просьбе его отказать.
— Будь ты проклят, и дети твои чтоб не выросли, — змеей прошипел мне пленный: видно, надоела ему наша беседа. Тут я с ним был согласен: тема себя исчерпала — нам попались те, кого мы искали.
Все угрюмо молчали, только меня распирало веселье. Боже, неужели мы выпутались с этой карусели и будет наконец-то роздых от этих забот, которые начались с неудачного во всех смыслах Ахметкиного выстрела по сельскому дурачку, который собирал дрова вместе со своей красавицей сестрой в осеннем лесу?
Погрузившись на лошадей и освободив пленных от уже не нужного им оружия, весело поскакали по дороге. Иван с Демьяном выдвинулись вперед, наблюдая дорогу, а мы с Керимом вели в поводу пленных и заводных лошадей. Иван спешил до темноты добраться до основного отряда, и мы на рысях резво продвигались по дороге. Два раза нам пришлось прятаться в лесу, пропуская казачий разъезд и поздний чумацкий обоз, возвращающийся домой. Обычно чумаки сразу после жнив везут менять хлеб на соль в далекий Крым.
Еще не начинало смеркаться, как Иван съехал с дороги и повел нас на кручу. Как он ее распознал среди других, осталось для меня загадкой. Иваново объяснение, что лет через десять и я стану все кручи на берегу Днепра друг от друга отличать, было в духе этой эпохи, полной эмпирики, не склонной к философским обобщениям и продвинутым информационным технологиям.
Поднимаясь на кручу, начал издали кричать, что, мол, свои, не надо нас бить. Иван порекомендовал мне закрыть рот: из его слов следовало, что и так всем видно, что мы не чужие. На склоне начали подниматься фигуры в маскхалатах, с изготовленными луками. Я на всякий случай прокричал еще раз. Кто его знает, казаки полдня в засаде лежали, нервы не железные — пульнет кто-то сгоряча, потом извиняться придет, а дырка в организме от этого сама не зашьется.