– И каковы мои шансы вернуть жену? – поинтересовался Давид.
Алек неопределенно покачал головой.
– Не хотелось бы обнадеживать вас понапрасну. Мы уже несколько лет ведем борьбу с работорговцами и, к сожалению, следует признать, что большая их часть ускользает от нас. Пустыня огромна, а нас мало. Вот все кто есть, – он обвел рукой сидящих вокруг костра, – и еще немного… – обернувшись к Марио, сказал, – нам нужен Малик.
– Ох, Малик, Малик! – вздохнул итальянец. – Этот проклятый туарег, как всегда, бродит по пустыне в одиночку. Мы оставим ему сообщения у колодцев и подождем, пока он не присоединится к нам.
– Дней десять назад я видел его, – проворчал Говард из– под тюрбана, что скрывал почти все его лицо. – Мне показалось, что он направлялся в Орбу.
– Дней через десять Малик доберется до Орбы, потом вернется, убьет трех–четырех, прогуляется до Рима, поест пиццу на Виа Венето и позавтракает с Моше Даяном в Тель–Авиве … Его грязный «арреган» не стоит на месте ни минуты, а его хозяин может ночи напролет спать прямо в седле, – прокомментировал Писака, врач «Группы». – Про него и о способности человека приспосабливаться к окружающей среде можно написать целую диссертацию.
– Надо бы у него выяснить, как он умудряется спать в седле, – пробормотал Пауло Аугусто, урожденный Варгас да Коста. – У меня так не получается, каждый раз, как засыпаю, вываливаюсь из седла головой вниз… И прошлой ночью сломал себе зуб, – и он пальцем поднял верхнюю губу, продемонстрировав окружающим неровный ряд зубов.
– Нужно было родиться на верблюде, чтобы потом спать на нем, – хитро улыбаясь, прокомментировал Алек.
Солнце уже было высоко и отвесно падающие лучи раскалили стены и дно оврага, где воздух застыл без малейшего движения.
Тысячи невидимых насекомых издавали звуки с необыкновенной, удивительной слаженностью, что сливались в единый однообразный стрекот, то усиливающийся, то замирающий и становящийся почти не слышимым, но, тем не менее, все равно ощущаемый – «шум смерти», как называли это местные жители. Крупные капли пота скатывались по неподвижным телам, прижавшимся к стенам оврага в надежде найти хоть какую–нибудь защиту от нестерпимого солнца, найти хотя бы крохотную тень.
Она попыталась задремать, забыться во сне, не думать ни о терзающей ее жажде и голоде, ни о чувстве отчаяния.
Рядом с ней какая–то женщина тихонько похрапывала. Чуть подальше сидел Мунго и, подняв лицо вверх, смотрел на небо, настолько яркое, что больно было глазам, а на краю сидел Амин, положив ружье на колени, и часами наблюдал за ней.