Впервые Дан ощутил незримое присутствие матери в себе сразу же после косметической операции. Выбираясь из глубокого наркоза, глядя, как покачивались и кружились лампы дневного освещения в палате, он уловил едва различимые, но такие знакомые звуки – начиная говорить с ним, мама всегда сначала цокала языком. Такая у нее была привычка.
«Ах, как все переменилось…» – эти слова будто донес до него ветер. Он уже вполне пришел в себя, чтобы понять – никакого ветра в палате нет и быть не может. Но кто, скажите на милость, не слышал голоса умершего близкого человека, не разговаривал с ним про себя, не вздрагивал порой оттого, что показалось – тот окликнул, позвал, что-то сказал. Появлению маминого голоса Дан не придал тогда ровно никакого значения. Человеку, еще не выбравшемуся из царства наркотических грез и не такое может почудиться, не такое – привидеться.
В тот день, когда с его головы снимали бинты, Дан волновался, как никогда раньше. По телу пробегали волны легкой судороги, в голове пьяно и радостно шумело. При полном отсутствии мыслей. Он попросил оставить его одного и несколько минут простоял посреди комнаты без движения, прежде чем подойти к зеркалу и встретиться со своим новым лицом. «Ну же!» – сказала мама, и он послушно, словно ничего удивительного в том, что мама стояла рядом с ним и разговаривала, не было, двинулся к зеркалу.
На полдороге он все-таки осознал, что произошло, и воровато оглянулся. В палате никого не было. Тишину коридора нарушало лишь дребезжание металлической тележки, развозившей ужин. Ему почудилось, решил он. Снова, подсказало что-то внутри. Но та минута была слишком короткой, чтобы он окончательно понял, что мама теперь всегда будет с ним. Дан поспешил к зеркалу. Он хотел знать наверняка, есть ли у него теперь шансы на Лизину любовь.
Дан смотрел в зеркало несколько часов. Он жадно изучал свое новое лицо, привыкал к нему, жадно выискивая недостатки, изъяны, но черты лица были идеально правильными. Только вот, может быть, слишком чужими, чтобы отразить или сохранить в мягких своих линиях его душевные терзания. Лицо было безмятежно спокойным. Вся его боль, обида на природу и ненависть к людям сконцентрировались теперь в одних лишь глазах. Глаза были похожи на бездонные обрывы, окруженные острыми скалами… Он улыбнулся, боль легким уколом отозвалась где-то возле скулы – заныли свежие шрамы. «Лиза не сможет устоять перед этой улыбкой», – подумал Дан. «Да», – отозвалась мать, и он снова не обратил внимания на то, что слишком отчетливо слышит ее голос. В эту минуту у него начиналась новая жизнь. Медсестры весело подмигивали, они-то знали, помнили, каким он был раньше. Дана больше интересовала реакция незнакомых людей.