Я прибрался в квартире, почистил ковер, вернул на место диванные подушки (вообще непонятно, зачем понадобилось их бросать на пол!), с каким-то брезгливым чувством сорвал с кровати простыни и сунул их в корзину для грязного белья. Постелил свежее, пахнущее ванильным кондиционером, солидные запасы которого хранились в моей кладовой еще со времен нашего брака. В сущности, этим горьковато-ванильным духом была пропитана вся моя супружеская жизнь, и меня подташнивало от этого неистребимого запаха. Я дал себе слово в самое ближайшее время избавиться от этих больших пластиковых бутылей и вышел из дома, заперев двери на все замки.
Я вызвал такси и отправился в клинику к Туманову.
Я нашел его в хирургическом кабинете, где ему заканчивали делать перевязку, вернее, клеили на скулу полоски тонкого прозрачного пластыря. Туманова кто-то крепко приложил! Его избили, ударили по лицу! Он сидел бледный, с красными пятнами на лице и шее, и казался растерянным и похожим на большого перепуганного ребенка. Глядя на белый эмалированный медицинский лоток в форме почки, наполненный пропитанными кровью нейрохирурга ватными тампонами, я вспомнил кровь на своем ковре и подумал, что моя история так же, как и вата, набирает все больше крови. Что это, совпадение — разбитая физиономия Туманова?
Еще я удивился тому обстоятельству, что меня так легко пустили и в отделение нейрохирургии, где я искал моего доктора, и даже в кабинет, где ему оказывали помощь. Возможно, в клинике произошло какое-то нападение на доктора, и меня воспринимали как человека ему близкого или даже следователя. Должно быть, у меня в тот момент было серьезное, внушающее доверие лицо. Как хорошо, что никто, кто попадался мне на моем пути в клинике, не мог читать мои мысли (как часто я об этом думаю и радуюсь этому обстоятельству!), а то бы все узнали о том, какой я на самом деле мерзавец, под маской художника совративший его сожительницу.
— Кто вас так? — вырвалось у меня, и он приложил палец к своим губам, словно мы были заговорщиками и никто посторонний не должен был знать то, что знаем мы оба. Конечно, у нас же была одна тайна на двоих — Ольга. Вернее, даже две Ольги. Он мог бы, к примеру, запросто сказать, что на него напал обезумевший пациент или его родственник, или что-нибудь в этом духе. То есть поделиться информацией, которую знала вся клиника. Значит, не пациент.
— Все, готово, — любуясь на свою работу, сказала девушка в бирюзовой медицинской пижаме, сквозь которую просвечивало ее белое белье. У нее были губы яркого морковного цвета и широкие скулы, усыпанные крупными веснушками. Должно быть, ее здесь все любят, подумал я, глядя на ее стройные бедра, обтянутые тонкой материей.