— Это тот клиент! — загорелся Митька. — Его таксист тоже таким запомнил. Говорил же я, это он ее… накачал и бросил!
Полина положила ладонь на его предплечье, успокаивая.
— У Лизы были длинные темные волосы, — стала описывать она пропавшую. — Куртка кожаная приталенная, как у меня и Ксюши, только вместо металла на ней были стразы. Лизе где-то двадцать пять лет.
— Еще в тот день на ней были черные узкие джинсы и какая-то пятнистая блузка, — дополнила Ксюша. — И сапоги на высокой шпильке. Она красивая и улыбчивая.
Мать-настоятельница опять помотала головой.
— Из вашего описания совпадает только одежда, — сказала она. — Пятнистая блузка и куртка. В остальном… У нее изуродовано лицо. А волосы… Она была выбрита налысо.
И опять вся компания была шокирована новостями.
— Господи! — прошептала Ксюша, даже забыв, где находится, и как тут может быть воспринято упоминание его имени всуе. — Зачем? И за что?
— Она долго не приходила в себя, — продолжила мать-настоятельница сухо, скрывая пережитый страх и горе. — Ее чем-то накачали, видимо, выдав отраву за так необходимый наркотик. Несколько сестер нашей обители в миру были врачами. Нам повезло. Одна из них — нарколог. И плюс утром мы обратились за помощью в диспансер. Главный врач давний друг нашего монастыря… — Она чуть замялась, но потом продолжила: — Это не первый случай, когда к нам попадают женщины, имеющие зависимость от наркотиков. В общем, вашей Лизе повезло. Ее откачали. Но она долго была без сознания, металась в бреду… Все твердила: «Галка». Мы не могли понять…
— Так звали ее дочь, — тихо напомнила Ксюша, вытирая слезы, которые непослушно текли по ее щекам.
— Теперь мы знаем, — кивнула мать Катерина. — Но это было позже. Она поправлялась. Физически. А душевно… Провалы в памяти. Только все твердила это имя. Галка, Галюня, Галя. Иногда она начинала метаться, искать что-то… Мы думали тогда, что это ее имя. А потом вдруг она вспомнила. Дочь… Мы нашли ее. Девочку. Вернее, ее могилу. Теперь, до сегодняшнего дня, мы зовем эту женщину Мария, в честь нашей Богородицы. Она замкнулась в себе, когда узнала о смерти дочери. Лежала, ни на что не реагируя… Сейчас лучше. Ходит, ест сама. Но почти не говорит. Только сообщила, что готова принять постриг. Идти ей некуда. Больше у нее никого нет.
— Теперь понятно, почему ее не могли найти, — заметила Полина. — В смысле, полиция. Вы сказали, ее обрили и лицо… изуродовано. Наверное, даже если бы вы сообщили, ее не смогли бы узнать.
— Конечно, я сообщила, — призналась игуменья. — Но исчезают многие, а находятся единицы…