«Мне поручалась та работа, которую необходимо было сделать. От меня никто не требовал особо точных измерений кривизны земной поверхности».
«Да! Но вы кончили институт двадцать лет назад! Конечно, это можно объяснить отсутствием способностей или честолюбия — тех вещей, которые двигают многими людьми! Но, гражданин пострадавший, у вас всего этого было в избытке. Более того, у вас оказалось достаточно жизненных сил, чтобы попытаться все начать сначала, со студенческой скамьи! Кроме того, вы способны! Вспоров канализацию, вы отделались всего лишь выговором! Нет, для этого нужны способности. А заметка в газете! Нужно иметь болезненное тщеславие, чтобы купить несколько десятков газет, вырезать заметку с собственной фамилией и раздать ее друзьям и знакомым… При том, что и на работе, и в редакции, а возможно, и дома вы не прочь были играть роль шута. Не спорьте, вы везде были шутом. Что же вам давало право уважать себя? Ведь и для тщеславия, и для коньяка, шампанского, для попытки все начать сначала нужно очень себя уважать. За что вы уважали себя?»
«Это просто душевное здоровье».
«Э, нет! Так не пойдет. Для того чтобы все объяснить душевным здоровьем, надо быть откровенным дураком. А вы умели нравиться. Чтобы такая женщина, как Наталья Анатольевна, вышла за вас, за человека, который…»
Демин остановился и долго всматривался в то место на противоположном берегу, где было совершено преступление. Сейчас там стояла полная темнота, лишь в стороне, где начинались высокие многоэтажные дома нового микрорайона, различалось неясное свечение.
Получив очередной вызов к следователю, Сухов понял, что ему хочется встретиться с Деминым. Он чувствовал себя польщенным. Знал, что ему будут задавать вопросы, интересоваться его мнением, расспрашивать о впечатлениях. Да, конечно, была и настороженность, но Сухов полагал, что самое неприятное позади и что теперь их беседы с Деминым будут касаться лишь отдельных подробностей.
Подходя теперь к хорошо знакомому уже дому из серого кирпича, он невольно откашливался, в вестибюле поправлял перед зеркалом волосы, одергивал пиджак, подтягивал узел галстука и сосредоточенно поднимался на второй этаж. Его узнавали, и он частенько ловил на себе любопытные взгляды, слышал возбужденный шепот девушек за спиной. Это тоже волновало, доставляло сладостное удовлетворение.
Представляя свой судорожный бег по откосу железнодорожной насыпи, грохот товарняка, черные горы угля в вагоне, ночное возвращение домой, Сухов невольно проникался уважением к себе. Все эти воспоминания постепенно становились в его сознании отчаянным приключением и в его бедной событиями жизни занимали теперь основное место. Иногда ему хотелось рассказать об этом своим приятелям по мясокомбинату, но, понимая, что тогда придется открыть и многое другое, он сдерживал себя, и на его лице появлялась задумчивая значительность.