— В смысле? — растерялся Золотарёв.
— Чё тебе непонятно? — разозлился Пужай-Череда. — Расстрелять, к чёртовой матери!
— А ну, выхады! — Давлетгиреев качнул в сторону сеней стволом СВТ.
Колеватов побледнел, но пошёл к выходу из избы, а Тарасюк вдруг затрясся и упал на колени.
— Простите… товарищи, миленькие, — залепетал он, умоляюще глядя на младшего лейтенанта. — Простите! Я кровью искуплю. Клянусь…
— Что, гнида, страшно помирать? — Пужай-Чере-да пинком опрокинул дезертира на пол. — А людей грабить не боялся? Жил как скотина, так хоть умри по-человечески! А ну встал!
Колеватов остановился в дверном проёме и презрительно смотрел на своего товарища.
Тарасюк зарыдал и пополз к Пужай-Череде. На вид ему было не больше двадцати пяти.
— Простите… я искуплю, — продолжал он жалобно канючить.
Этот человек сейчас прямо на глазах, по сути, превратился в жалкое, трясущееся от страха перед смертью и потерявшее своё человеческое обличье существо. Зрелище было крайне омерзительным.
— Может, в трибунал передадим? — неуверенно предложил Александр, стараясь не смотреть на рыдающего бывшего красноармейца.
Пужай-Череда поморщился, потом махнул рукой и повесил на плечо автомат.
— Ладно, хрен с ними. Повезём в комендатуру. Пусть там решают, что с ними делать. Вставай, шкура. Считай, тебе повезло. Может быть…
Александр вздохнул. Ему очень не хотелось участвовать в расстреле, даже если речь шла о дезертирах, ставших бандитами и грабивших своё же население.
«Пусть их судьбу решает трибунал. Ведь он на то и создан…»
— Ну, лейтенант, спасибо тебе и твоим бойцам за помощь. — Пужай-Череда крепко пожал Александру руку. — Счастливо вам…
Где-то спустя час пограничники вернулись в деревню, а ещё через полчаса полк вновь двинулся в сторону фронта.
* * *
Заканчивался седьмой день похода, хотя порой Семёну начинало казаться, что после выгрузки в Ельце прошло уже недели две. Потому что время будто замедлило своё течение, сделавшись более вязким на морозе и холодном ветру. Он вспомнил великого немецкого физика Альберта Эйнштейна, о котором как-то читал в библиотеке Мургабской комендатуры. Так, может, и прав был этот самый Эйнштейн, когда заявил, что время имеет относительную величину? Вот где эта относительность и проявилась.
Если первые три дня пути были хоть и трудными, но всё же более-менее сносными, то дальше началось настоящее испытание на предел человеческой выносливости.
После короткого затишья метель разразилась с новой неистовой силой и пока явно не думала униматься. Она всё свирепствовала и свирепствовала, словно решила заморозить и напрочь занести снегом эту часть планеты. Понятно, что в таких погодных условиях ни о каком подвозе полевой кухни не могло быть и речи. А поскольку имевшийся с собой запас продуктов кончился, то с питанием возникли серьёзные проблемы.