— Сударь, проводите меня…
Тот встряхнулся, как собака, и послушно пошел в сени. В темном закутке Лядащев приблизил губы к распухшему буринскому уху.
— Мой тебе совет. Иди с повинной. Сам. И помни — Гольденберг прусский шпион. Это поможет тебе оправдаться. А вексель — это дело приватное. Появятся вопросы, найдешь меня. — Он сунул в карман Бурину бумажку с указанием своей фамилии и адреса.
Злобный, налитый кровью глаз проводил Лядащева, потом обладатель его не удержался и плюнул.
Очутившись на улице, Василий Федорович рассмеялся. Ну и допрос! Таких ему еще не приходилось снимать. А про второй вексель Бестужев-сын ничего не знает, это ясно и ежу! Один вексель Бурин хозяину вернул, а второй прикарманил за услугу… Тьфу… Он яростно выплюнул какую-то дрянь изо рта, волос или нитку. И с неожиданной теплотой подумал вдруг о Белове. Кажется, он назвал его другом? Конечно, друг, кто же еще…
Бурин тем временем вернулся в комнату, опять подошел к рукомою и принялся полоскать лицо.
— За что он тебя? — хмуро спросил граф Антон.
— Не он меня, а я его! — ощерился Бурин. — В цене не сошлись. Он у меня пистолет покупал.
— Да будет вздор молоть. Ты мне зубы не заговаривай! Я этого человека знаю. Он раньше в Тайной канцелярии служил, а чем теперь промышляет, мне неведомо.
Бурин закусив разбитую губу. Новость пришлась ему явно не по вкусу, но он не подал виду.
— А по мне хоть в преисподней у господина дьявола! — крикнул он залихватски. — Мне, главное, свою цену получить. И я получил. Говори, зачем пришел?
Арестант, занявший соседнюю с Беловым камеру, был Шавюзо. Его взяли по дороге домой, когда он возвращался после дружеской пирушки в приличной компании. Лесток все узнал от кучера. В голове его брезжила слабая надежда, что арест был вызван каким-нибудь личным проступком секретаря, например, дачей взятки или непотребной дракой, но трезвый голос подсказывал: это к тебе подбираются. Кабы был ты в силе, секретарю простили бы любой грех. Похоже, что дни твои, Лесток, а может быть, и часы, сочтены.
Он приказал разжечь камин и принялся разбирать бумаги. Шавюзо был аккуратен: все письма разложены по годам, снабжены нужным шифром. Даже жалко было губить всю эту канцелярскую красоту. Лесток раскладывал письма на три стопки. Первый ворох бумаг подлежал немедленному уничтожению, вторую часть документов — политических — он складывал в коричневую папку: их следовало сохранить любой ценой. Этих бумаг было немного, но в коричневой папке было его оправдание и оружие против Бестужева. Конечно, если этим оружием захочет кто-нибудь воспользоваться там, за границей. Третью стопку обвяжет потом золотой лентой и повезет во дворец — это была его личная переписка с государыней. Только на эти атласные, с виньетками, пахнувшие лавандовой водой бумажки можно было рассчитывать в его положении.