— Да мы не против, — повторил староста. — Я так понимаю, мужики, земская ли, Советская, а власть людям нужна. Чтоб настоящая была, с умом и силой.
— Слышь, Федя, я тоже хочу в большаки записаться, — опять встрял Васька Зильган. — Кто может записать?
— Запишут тебя, Вася, вдоль и поперек запишут, — посулили из толпы. — Ты, Вася, потерпи, беспременно запишут, потому без тебя большакам — полный зарез…
Мужики хохотнули сдержанно. Ваську-болтуна не любили.
— Еще баяли, будто есть декрет. Чтоб во всех деревнях были комбеды.
— А это чего такое? С чем едят? Это не наш койбедь? — скалил зубы Васька.
— Ты помолчал бы, Вася, — сердито одернул его Дмитрий Яковлевич. — Коли есть декрет — тут не до шуток.
— Комбед это не койбедь, — сказал Федор. — Это будет комитет деревенской бедноты. Защитник, значит, самых бедных.
— Как же это? — рассудительно произнес староста, — Ежели выберем Совет, так на кой тогда комбед?
— Я, Дмитрий Яковлевич, так рассуждаю: в Совет могут выбрать всякого, и того, кто побогаче, тоже, в Совете мужик с умом нужен, — ответил Федор. — Ну а комбед… это как бы постоянная бедняцкая опора, что ли. Поддержка, да. Вот, скажем, по Эжве, слышал я, все посевы морозом побило. И по Вишере тоже. Горюют люди, то терпели голод в надеже на урожай, а теперь как вытянуть?.. Коли этим летом ничего не соберут, как жить-то?
— Да, незадача… — вздохнули мужики.
— Что и говорить, голодом сидеть придется.
— Так вот, — продолжал Федор. — Я комбед так понимаю: он не даст людям с голодухи помереть. Раз такое дело — помочь обязаны, кто имеет возможность. Вдоль рек на открытых полях морозом побило. А у кого на подсеках да опушках леса — у тех чего-нито вырастет. Делиться придется…
— Бумагу надо составить, Россия поможет, — огладил бороду староста.
— Россия нынче сама в большой нужде. Война не шутка. Потому и велят комбеды выбрать. Своя власть не даст помереть с голоду. Что с новым урожаем прибудет, все надо взять на учет. Да миром определить, сколько кому оставить, чтоб безобидно, а лишнее собрать да выручить людей. Свой же народ, негоже своим-то помирать рядом с куском хлеба…
— Кусок-то он кусок, да чужой, — засомневался Митрофан. — А как я не дам излишку? Да и какой там излишек-то… слова одни.
— Как это не дашь? — удивился Федор, для него этот вопрос был яснее ясного. — Из беды как еще и выходить, ежели не сообща, всем миром.
— А вот не дам, да и весь сказ, — подначил Митрофан, но столь серьезно, не понять, шутит ли он. — Не дам. Силой, что ли, отберешь, Федор Михайлович?
Федор смутился. Никак не входило в его планы кого-то запугивать, угрожать кому-то. Тем более кто он — да никто, такой же мужик, как и все. Просто увлекся маленько, и обдуманные свои мысли высказал на нечаянной этой сходке. И получилось, будто он свое или чье-то решение высказал.