— Да уж кто-нибудь разрешит, власть-то теперь своя, — отмел сомнения отца Федор.
— Своя-то она своя… — начал отец, но мысли не закончил, оборвал. Дом — дело серьезное, тут не словами сорить, а дело делать…
В том году, восемнадцатом, тяжелейшем, на коми земле во многих волостях от ранних заморозков погибли хлеба. А в Изъядоре сенокосная пора выдалась на редкость погожей, и Тулановы на своих лугах за полторы недели справились с заготовкой сена. Косить на росу становились вчетвером, косили азартно, старались друг дружке в работе не уступать. И сгребать и стоговать сено на ближних лугах приходила помогать мама. До жатвы времени оставалось еще порядочно, рожь на подсеке была совсем зеленой. Ульяна несколько раз намекнула: пора бы ее родителей навестить, соскучилась, всякую ночь то мать во сне вижу, то отца, то брата. Съездим, Федя?
Федор отпросился у отца.
— А и съездите, проведайте. Ежели сваты с сенокосом не обернулись, хорошо бы помочь, то-то рады будут. Обратно к Ильину дню вернетесь — и ладно будет…
Побывали Федор с Ульяной в Кыръядине. Повидались. Косить помогли. Но главное… Много чего увидели и много чего услышали.
Как вернулись в Изъядор, мужики со всей деревни собрались у крыльца Тулановых: послушать да порасспрашивать Федора. Хоть и невелик Кыръядин, но для Изъядора и он — столица.
— Что прошлый год царя и буржуйское управление скинули, вы знаете, мужики. Ну а теперь того хуже. Нынче в России объявились две армии, белая — эта против Советов воюет, и командуют там золотопогонники, царские генералы. И Красная Армия есть — там рабочие, крестьяне, наш брат, матросы, солдаты, само собой, народ, одним словом. В Красной наверху большевики. И вот, говорят, ба-альшая драка завелась промежду двух армий, белой и красной. Все, говорят, в России перемешано и дыбом поставлено. Думаю, однако, и нас стороной не обойдет… Ну, увидим.
— А чего это у нас в деревне все не Советска власть, а старый староста? — бойко вопросил Васька Зильган, слушавший Федора с полым ртом. — Нам чего ж тут, свою революцию учинять?
Дмитрий Яковлевич, староста Изъядора, сидел он на последней ступеньке, кашлянул, провел рукою по широкой седеющей бороде.
— Да ведь я не своей охотой, мужики. Сами выбирали, всем миром.
— А ты, Федор, часом, не большевик? — спросил Зильган.
— Я — нет, пока не записан. Но власть Советов признаю полностью и сочувствую ей.
— Дак и мы не супротив, — сказал староста и снова погладил бороду. — Придет повеление, и выберем Совет, как не выбрать…
— В Кыръядине уже выбрали. Называют: Совет крестьянских и солдатских депутатов. И, бают, будто везде заведут выбирать, — пояснил Федор. — Скоро, думаю, и у нас объявятся. И станет Совет заместо твоего земского правления, — улыбнулся Федор Дмитрию Яковлевичу.