В колонке «Вещи умерших» напротив фамилии Саттон стояла сумма в 8 фунтов 10 шиллингов 6 пенсов, полученная при распродаже его пожитков у грот-мачты.
Но Джек Обри не мог позволить, чтобы его мысли оставались прикованными к разграфленному столбцу. Его неудержимо влекло к себе иное зрелище: синее море, более темного оттенка, чем небо, сверкающее в окне каюты. В конце концов он захлопнул журнал и разрешил себе понаслаждаться представшей ему картиной. Он думал, что при желании мог бы поспать; оглядевшись вокруг, стал наслаждаться одиночеством — этой редчайшей привилегией в море. Служа лейтенантом на «Леандре» и других крупных кораблях, он, разумеется, мог сколько угодно смотреть в окна кают-компании, но при этом никогда не оставался один, всегда ощущая присутствие людей и их деятельность. Это было чудесно, но так получилось, что теперь он нуждался в присутствии людей и их деятельности. У него был слишком живой и беспокойный ум, чтобы оценить возможность быть наедине с собой, хотя он и чувствовал преимущества такого положения. Едва пробило четыре склянки, как он уже был на палубе.
Диллон и штурман стояли у бронзовой четырехфунтовой пушки правого борта и, очевидно, обсуждали какую-то часть такелажа, видимую с этой точки. При его появлении они перешли на левый борт, традиционно предоставив ему привилегированную часть квартердека. С ним это произошло впервые. Он даже не ожидал этого, даже не думал об этом, и испытал радость. Но в то же время это лишило его общества, хотя можно было бы позвать Джеймса Диллона. Он раза два или три повернулся, разглядывая реи: они были обрасоплены настолько круто, насколько позволяли грота- и фор-ванты, но теоретически можно было бы и еще круче. Обри сделал мысленную зарубку — сказать боцману, чтобы обтянул заново швиц-сарвени[24] — это могло дать ещё три или четыре градуса.
— Мистер Диллон, — произнес Джек, — будьте добры спуститься под ветер и поставить прямой грот. Курс зюйд-тень-вест, полрумба к зюйду.
— Есть, сэр. Взять два рифа, сэр?
— Нет, мистер Диллон. Никаких рифов, — с улыбкой отозвался Джек и вновь принялся расхаживать. Вокруг него звучали команды, топот ног, крики боцмана; он наблюдал за происходящим со странным чувством отчужденности — странным оттого, что сердце у него при этом билось учащенно.
«Софи» плавно уваливалась под ветер. «Так, так» — воскликнул штурман, стоящий около рулевого, и тот удержал курс. В процессе поворота на фордевинд косой грот уменьшился до ряда трепещущих облачков, которые вскоре сжались еще, превратившись в звенья длинного парусинового свертка, серого и безжизненного. И вслед за этим появился прямой грот, он надулся и трепетал в течение нескольких секунд, а затем его укротили, расправили и выбрали шкоты. «Софи» рванулась вперед, и к тому времени, как Диллон скомандовал: «Укладывай!», судно увеличило скорость по меньшей мере на два узла, зарываясь в воду носом и задирая корму, словно кобыла, возмущённая седоком. Диллон послал на штурвал еще одного матроса — на случай, если штурвал дёрнет при смене ветра. Прямой грот натянулся, как барабан.