— Сам виноват. Неужели нельзя было обойтись без этих кошмарных извращений? — заметила Аннет, и вдруг брезгливость на её лице сменила насмешливая улыбка. — Впрочем, кому бы обсуждать плотские утехи, но только не двум старым девам…
Орлова хмыкнула — язык у кузины всегда был как бритва.
— Я хочу сказать, что Островский обязательно кого-нибудь обвинит в своём крахе — ему нужно найти виноватого, — объяснила Агата Андреевна. — Недобитая жертва спаслась, чем взяла над преступником верх и унизила его, а «крестница барона Тальзита» разрушила весь его мир. Кроме мести, Островскому сейчас нечем жить. Подумай сама, какую цель в жизни он может придумать после такого удара?
— Отомстить! Но я бы в его положении, когда б отошла, все-таки подумала о будущем. Можно службу найти или жениться на богатой.
— Вот именно, что «когда б отошла», а на это нужно время. Деньги у Островского есть: имение он умудрился продать и пока может позволить себе дорогую игрушку — месть.
— Нужно бы предупредить девушек, — забеспокоилась Аннет. — Может, ты им напишешь?
— Ты же видела, как барон скрывает их имена. Я его понимаю: малейшее пятно на репутации — и барышне не найти достойной партии. Я сделала по-другому: написала Тальзиту, изложила своё мнение и попросила барона переслать письмо родителям или опекунам «крестницы». Я уверена, что пострадавшие девушки сейчас держатся вместе, так что одна предупредит другую.
— Ну и прекрасно! — обрадовалась Аннет. — Надеюсь, теперь бедняжек защитят.
За разговором время пролетело быстро, и экипаж уже катил по Покровке. Впереди засияли на солнце все тринадцать глав Успенского храма, Аннет перекрестилась и неодобрительно покосилась на кузину, не сделавшую того же, но всё-таки решила не обострять отношения своими нотациями и просто сказала:
— Вот и храм! Приехали…
— Я оставлю тебя в храме, а сама поговорю со старостой, — заявила Аннет и, заметив удивленный взгляд Орловой, объяснила: — Я обещала серебро на оклады, а староста должен был посчитать, сколько всего нужно.
Анна Алексеевна проводила кузину по лестнице на высокую паперть, а потом открыла дверь в храм.
— Побудь здесь, я скоро вернусь.
Агата Андреевна вошла в прохладную тишину. Служба кончилась, народу осталось немного, и фрейлина медленно двинулась к царским вратам, любуясь красотой своей любимой московской церкви. Но обычное умиротворение так и не наступило, Орловой почему-то вспомнились взорванные башни Кремля и торчащие из-за них развалины Арсенала. Храм Успения и впрямь уцелел лишь Божьим Промыслом.
— Господи, спасибо, что Ты уберёг это чудо от разграбления и уничтожения, — тихо сказала Орлова и, прикрыв глаза, стала молиться.