Меж тем на всём пространстве площади уже составили козлы, набросали на них досок. Получились столы, которые заполнялись снедью: караваями хлеба, кусками жареного мяса — свиного, говяжьего, бараньего. Тут же, в больших деревянных тарелках ставили лук, чеснок, мочёную редьку, яблоки, тоже бочковые, мочёные. Мрачные унтера между рядами спешных столов, пилили пустые бочки пополам — на ушаты. Потом на площадь стали выкатывать бочки. Светлые — с водкой, тёмные — с вином. Из-за штыковых рядов при виде тех бочек послышался просто волчий вой. Народ истосковался по дармовой выпивке. А она — вот она, в десяти шагах. Но — за штыками! Унтера выбивали из бочек пробки, разливали водку и вино по ушатам.
Темнело быстро. Раскатали между столами бочки с чёрной смолой, чем корабли смолят, да подожгли.
Императрица Екатерина кивнула секретарю. Тот вышел, распорядился. Тонким ручейком потекла из-под арки дворца на площадь линия особо приглашённых лиц. Тут были купцы, именитые граждане и дворяне из ближних провинций. Вой толпы нарастал. Екатерина подставила плечи, два лакея тотчас набросили императрице шубу из соболей, а на голову, на маленькую тёплую шапочку тут же пристегнули булавками малую корону. Екатерина вышла в проход, что вёл наружу, во внутренний двор. Там её ждала карета без верха, торжественная императорская повозка, сделанная на заказ специально для таких случаев, и ждали шесть дюжих гвардейцев, переодетых в ливрейные костюмы.
Императрице российской именно сегодня отчего-то стало тяжко поднимать ногу на ступеньку кареты, чтобы совершить круг по площади под крики «ура!», специально отрепетированные; совершенно не хотелось опосля вступать под купол храма для начальной стадии рождественской службы. Ничего ей не хотелось, императрице российской, в канун 1794 года. Печень у неё ёкала и болела, по-над сердцем кололо, в животе урчало.
Она кивнула гвардейцам, те толкнули кучера. Открытый белый возок, запряженный «гусём» из шестёрки белых лошадей, тронулся...
Императрица знала, что сейчас в том, правом крыле дворца, у какого-то окна своих комнат стоит сын её, Павел, и смотрит, как мать совершает ритуальный выезд. Ему скоро пятьдесят лет, а он до сих пор цесаревич, по-европейски — принц. Обиднее ничего в канун Рождества и Нового года быть не может. Ну и чёрт с ним. Екатерина хотела встать перед толпой народа, чтобы её увидела и та толпа народа, что стоит за полковым оцеплением, но и тут про себя сказала: «Чёрт с ними». И не поднялась.
— Виват! Виват! — кричали пьющие от столов, и этого крика ей сегодня хватит.