— Командуй кучеру, чтобы махом выезжал с этой площади! — приказала Екатерина сопровождающему адъютанту. Желудок у неё стал подниматься к горлу. — Стой! Ещё скажи, чтобы гнал коней не в собор, а мимо собора. Прямо во дворец, к чёрному ходу. Отмолилась я на своё последнее Рождество! Быстрее... вели гнать! Быстрее!
* * *
В кабинет Шешковского вошёл слуга и в третий раз переменил свечи в подсвечниках.
Но говорившие уже притомились и молчали даже после ухода слуги.
Молчание всё же нарушил Степан Иванович Шешковский.
— Ловко и... доказательно вы излагаете историю прошлого мира, Пётр Андреевич! Но нам нельзя первую чару пропускать в такой час. Выпьем?
Выпили. Шешковский выпил водки, Пётр Андреевич выпил вина.
— И знания у вас, Пётр Андреевич, больно богатые, — прожевав кусок горячей буженины с хреном, сказал начальник тайной канцелярии Её Императорского Величества. — За одно только знание про Александра Македонского вас надо упрятать далеко и глубоко.
Пётр Андреевич поперхнулся ломтиком хлеба с севрюгой.
— Да-с! Поэтому вы кушайте, кушайте, а про себя знайте, что плаха вам не предвидится и петли вам не видать. Слово даю! И крест за то слово кладу в великий рождественский день! Но ссылка в дальние края вам будет. Ничем не могу помочь. Доставлены вы в столицу как государственный преступник, так этого звания у вас уже не отобрать. Можно только за него отстрадать. Как, скажем, грех — отмолить. Я так и напишу в особом отношении к её императорскому величеству... И к государственному прокурору. Да вы кушайте, кушайте! Осетра только третьего дня из Волги вынули. Из осетровой ямы. Отоспаться за зиму хотел, подлец! А мне покушать рыбки? Так что его вынули из тайного схрона, этого трёхпудового волжского преступника, и сразу — ко мне! Очень свежий осётр! Кушайте на здоровьице!
* * *
Утром Булыгин, начальник особой части тайной экспедиции, явился на службу в новом полковничьем мундире. На его новой же сабле, там, где рукоять переходит в клинок, вызывающе блестел орден Святого Владимира первой степени. Он поманил к себе дежурного офицера, показал пальцем на дверь гауптвахты. Тот, стараясь не греметь ключами, приоткрыл дверь. Государственный преступник спал на скамье, а поручик Егоров — на грязном тулупе, на полу.
Полковник Булыгин довольно кивнул и велел камеру закрывать.