— Не поеду! — коротко ответил Давлят.
— Неужели твое сердце позволит отпустить мать?
— Пусть и она не едет. Уезжайте один.
Шо-Карим вспыхнул. Его вдруг захлестнул безрассудный, слепящий гнев, и он схватил Давлята одной рукой за локоть, а другой за ухо и, больно выворачивая, брызжа слюной, завизжал:
— Болван! Сопляк! Добром не захочешь — потащу вот так, за твое поганое ухо! Заруби, щенок, на носу!
Так с Давлятом обращались впервые. Первый раз в жизни на него подняли руку и повысили голос. Он стоял как вкопанный, потрясенный, растерянный… Шо-Карим рванул его: «Шагай!» — и Давлят пошел рядом, не поднимая головы.
Он шел, крепко стиснув зубы, глотая подступавшие рыдания. В ушах звенел голос отца:
«Будь твердым и смелым, сынок… твердым и смелым…»
Шо-Карим воспринял молчание Давлята как знак согласия и хвастливо, с полной уверенностью, объявил Бибигуль:
— Поедет. Я его вразумил. Можешь не волноваться и больше не спрашивать.
Но на рассвете постель Давлята оказалась пустой.
Октябрь позолотил листву, которая, едва шелохнет ветерок, срывалась с ветвей и, медленно кружась, оседала на землю. В аллеях молодого парка пахло пылью и сыростью. Базары и лавки сверкали яркими, сочными красками всевозможных плодов.
— Щедра таджикская осень, прекрасна! — не сдержал восторга Максим Мочалов.
— Только жарковата, — сказала Оксана Алексеевна, его жена.
Мочалов рассмеялся. Всего несколько часов назад он сошел с поезда, вернувшись из Москвы, но дома не сиделось, вышли всей семьей погулять.
— Какое жарковата! Хорошо! Ведь мы с тобой, Ксана, к солнцу привыкли — десять лет, даже больше, печемся под ним. Веришь, мерз я в Москве, честное слово!
— Потому и домой торопился? — усмехнулась Оксана Алексеевна.
— Так не сам задержался, ведь рассказывал. Как только Михаил Иванович Калинин вручил ордена, ну, думаю, теперь надо на вокзал — загулялся. А Буденный Семен Михайлович говорит: «Э, нет, братец, у нас еще встречи по плану…» Да, чуть не забыл: в Доме Красной Армии открыли выставку про разгром Ибрагим-бека, и там были фотографии нашего отряда. Много народу побывало. В центре висел портрет Султана, нашего комиссара, и все сокрушались, что погиб молодым.
— Был бы жив, и его б наградили, — сказала Оксана Алексеевна.
— Обязательно! — Мочалов помолчал. — А не сходить ли нам, Ксана, к нему на могилу?
— Надо бы, — проговорила Оксана Алексеевна, глянув на блестевший у мужа на груди новенький орден Боевого Красного Знамени, за которым его вызывали в Москву, и так же задумчиво прибавила: — Считай, на двоих награда… Детей отведем и сходим.