День похорон Коваленко был черным днем – и небо было черное, и воздух, и земля, и солнце – все было черным, будто присыпано угольной пылью, крошкой, даже дышать нечем было, в пространстве висела боль.
Полина не плакала, она словно бы онемела, лицо ее было неподвижным, одеревеневшим, в тусклых сухих глазах застыло непонимание – за что же ей такая кара, – больше ничего не было. А вот девчонки плакали, уже понимали, что такое смерть…
Елена помогала Полине как могла деньгами, но зарплата у нее была не бог весть, несмотря на офицерские звездочки на погонах и принадлежность к организации, которую в народе боялись. Впрочем, и Еленины крохи подсобляли Полине здорово, они давали возможность осиротевшему семейству дышать немного свободнее, смягчали бедственное Полинино положение. Соломонида Григорьевна не отставала от своей старшей дочери, также стремилась внести свою лепту в копилку помощи… Что касается Веры, то она находилась в таком состоянии, когда ей самой надо было помогать.
Перед самыми родами Вере пришло письмо от тети Киры Аришевой – мятое, в подтеках радостных слез: нашелся сын Асхат…
В сорок третьем году он был ранен, попал в плен и брошен в концлагерь, потом переведен в другой концлагерь – под Берлин, облегченный, без печей и гестаповских станков, на которых мучили людей, где немцы пытались создать татарский легион, но Асхату от легиона удалось отвертеться, помог один земляк, – и он очутился в третьем концлагере, на севере Франции.
Советских пленных там не было, только французы, да англичане с бельгийцами, Асхат остался жив и в лагере встретил всколыхнувшее душу известие: наши победили!
За колючей проволокой познакомился с француженкой по имени Мишель – чернявой, гибкой, как волжская лоза, больше похожей на татарку, чем на француженку, и прикипел к ней… В сорок девятом году женился.
Матери не писал потому, что боялся ее подставить под какую-нибудь карательную меру. Асхата предупредили: органы в Советском Союзе не дремлют, выявляют тех, кто имеет за границей родственников, поэтому матери его Кире Ахияровне Арниевой спуска не дадут и грех Асхатов не простят.
Знал бы Асхат, сколько слез выплакала его мать, да… в общем, сыновья узнают это редко, в основном только догадываются.
Во втором своем письме, пришедшем через неделю, тетя Кира сообщила, что подала ходатайство на выезд – надо все-таки съездить к сыну с невесткой, повидать их, ходатайство это принято к рассмотрению, и теперь повариху отзывают домой, в Казань – результатов рассмотрения ей надо дожидаться там.
«В следующий раз я напишу тебе уже из дома, из Казани, – сообщала она Вере, – а ты, девонька, держись, и рожай на свет белый богатыря. Если буду жива, то обязательно загляну к тебе в Москву, навещу». Прочитав это письмо, Вера расплакалась: жалко было тетю Киру – ведь с нее за сына, оставшегося за границей, обязательно спросят, а то еще и шкуру снимут.