«Ну, прямо Шерочка с Машерочкой», — усмехнулся про себя Стас, наблюдая за ними со стороны. Он был, конечно, не единственным, кто не спускал глаз с этой пары. Все его преторианцы тоже прогуливались поблизости, как бы сами по себе. Глядя на весело щебечущую эстонку, никто бы не заподозрил в ней воинствующую феминистку. И вовсе не по причине резкой смены взглядов. Девушка р а б о т а л а.
Потому что во вчерашнем номере «Петербургских ведомостей» появилось, наконец, объявление:
«Съ высшимъ образованіемъ, цвѣтущій мужчина, 30 лѣтъ, съ доходомъ въ 17 000, ежегодно возрастающимъ, желаетъ завести переписку съ симпатичной дѣвицей хорошѣй семьи, брака ради, имѣющей равную годовую ренту. Подробности перепиской. Главная почта, до востребованія, предъявителю 3-хъ рублей № 339040».
Прочтя его, Владимир потёр пальцем переносицу.
— Какое число сегодня?
— Двадцать девятое.
— Значит, завтра, тридцатого. В пять часов вечера в Летнем Саду, на Лебяжьей аллее, возле Амура и Психеи.
Стас испытующе посмотрел на бывшего коллегу. Глаза, конечно, зеркало души, кто бы спорил. Однако, когда речь идёт о профессионалах, выкиньте это из головы. Они любые глаза вам покажут, какие надо. Одно утешение — с такими же, как они, это не работает.
— Володя, — вкрадчиво сказал опер. — Даже не думай. Перекрою всё, как Бог свят. А дёрнешься, я тебя Ивану Францевичу отдам.
Коренев заметно вздрогнул, но глаз не опустил.
— А не боишься, что я тебе пустышку сейчас сунул?
— Не боюсь, — невозмутимо ответил Стас. — Если бы ты место выбирал, ты бы чего поудобнее нашёл.
И в самом деле — парк полностью окружён водой, с городом соединён пятью мостами. Для побега хуже не придумаешь. Удивительно, правда, что разведчик такое место выбрал. Они обычно такие вещи сто раз просчитывают. Или настолько высокое положение, что не боится ничего и никого? Ладно, гадать не стоит. Работаем.
В парке было много народа. Гуляли бонны, чинно сопровождая смеющихся сорванцов, на скамейках сидели парочки, дефилировали туда-сюда пожилые пары. Стасу, глядя на всю это беспечную благость, вдруг стало до боли жаль эту жизнь, по которой, спустя совсем немного времени, проедет тяжёлым колесом политика.
«Трудно поверить, что скоро запляшет красный семнадцатый год, знают лишь только ангелы наши, что вас, станичники, ждёт.». Эти строчки вдруг отозвались в душе какой-то тянущей болью. Даже если ему и удастся что-то предотвратить, он уже понимал — э т о й жизни уже не будет. Радужное чувство всемогущества его знания со временем рассеялось. Сейчас он чувствовал себя Кассандрой, которая тоже напрасно колотилась, пытаясь изменить предначертанное.