— На танке верхом! — фыркнул лейтенант. — «Тридцатьчетвёрка»— не лошадь у вас в колхозе.
— Да ты же герой! Потому и доверили нас охранять.
Шестаков, оторвавшись от карты, весело оглядел Киру и Савелия.
— Не успел оглянуться, они уже спелись. Лейтенант у комбата боевую подругу отбивает.
— Не волнуйтесь, он вас боится, — заверила Шестакова красивая медсестра.
— Никого я не боюсь, — буркнул лейтенант. — Только так не делают. Сначала командиром назначают, а затем в резерв отправляют.
— Отправляю, потому что доверяю. Неизвестно, как бой сложится. Может случиться, что твоя машина в тяжёлой ситуации главную роль сыграет. Без резерва никак нельзя.
Поужинали консервами. Старшина Тимофей Черняк вскипятил ведро чаю. Досталось понемногу, но хоть глотком горячего брюхо погрели. У кого остался спирт или трофейный шнапс, выпили. Употребляли с оглядкой. Если перехватишь, то можно очень просто схлопотать затрещину от Калугина. Да ещё заставит на посту протрезвляться.
Пустынная степь, не поймёшь, где тыл, а где фронт. Удара можно с любой стороны ожидать. К северо-востоку, возле разрушенного Сталинграда, не гасло багровое зарево, доносились отзвуки канонады. Стреляли и в других местах.
Кира Замятина, прижимаясь к комбату, шепнула:
— Может, полчасика в броневике посидим? Там под брезентом тепло. Старшина посты проверяет, водитель за перегородкой в кабине спит.
— А фельдшер Игнатьич?
— Он спирта хлебнул, дрыхнет в своём закутке. Ничего не видит, ничего не слышит.
— А паренька-радиста на мороз выгонять? Ничего у нас не получится сегодня. Дождёмся завтрашнего дня, милая.
— Завтра может вообще ничего не быть, — говорила разгорячённая женщина. — Все под снаряды полезете, один Бог знает, кому какая судьба. А ты какого-то мальчишку-радиста вспоминаешь. Прогуляется на свежем воздухе полчаса, не замёрзнет.
Сидели, обнявшись, в командирском танке. Кира тяжело дышала, расстегнув пуговицы полушубка. Внизу деликатно кашлянул механик-водитель Никита Пименов.
— Мы с наводчиком сходим воздухом подышим. Чегой-то жарко в танке.
Заряжающий находился в карауле, и Шестакову с Кирой никто не мешал. Через полчаса оба оделись, выбрались из люка. В небе мерцали крупные январские звёзды.
— Вон полетела, загадай желание, — воскликнула Кира.
— Ты его уже исполнила.
— Дурачок. Это мелочь. Хоть каждый день исполнять могу. Ты про жизнь загадай и под снаряды не лезь.
— Всё будет нормально.
— Нормально, — как эхо повторила Кира.
Её первый мужчина на фронте, командир стрелковой роты, обещавший увезти её после войны к себе на Кубань, тоже не верил в смерть. Двадцать лет — не тот возраст, чтобы думать о старухе с косой.