— а когда ты меня обнимаешь, у тебя тоже кое-что напрягается, — он негромко рассмеялся:
— эта штука у меня напрягается даже и без объятий, просто при виде тебя! — помолчав минуту, продолжил: — завтра мы объявим родителям о том, что вступаем в брак. На-днях заработает аэропорт, и тебе нужно слетать за дочерью. Нам придётся жить пока что здесь, моя квартира разрушена.
Маше было лень возражать. Все разговоры впереди, а пока она сонно спросила: — а где я буду работать?
— Работать?! — он насмешливо фыркнул, — ты нигде не будешь работать! Мне не нравится, как живут родители. Порой отец, приезжая вечером с работы, вынужден разогревать себе ужин, потому что мать принимает какие-нибудь срочные роды и является домой ночью.
Маша пробежалась пальцами по его плечу, обвела контур подбородка. Он поймал их губами и слегка прикусил. Она легко вздохнула, потёрлась носом о его щёку: — я ведь не врач, у меня не может случиться ничего непредвиденного. Сантош, я не смогу сидеть всю жизнь в четырёх стенах… Скоро у меня защита, я люблю свою науку и то, чем занимаюсь. Нет, милый, — она с сожалением отодвинулась от него, — свою жизнь я представляю иначе!
Он приподнялся на локте и она увидела, как в темноте блестят его глаза: — Маша, я предлагаю обсудить это позже. Сейчас я слишком счастлив, слишком расслаблен, чтобы связно думать о каких-то проблемах. Мы обо всём поговорим, но — позже. Согласна?
— Конечно, обязательно поговорим, — но она понимала, что переубедить его ей не удастся.
* * *
Утром Маша пришла в ужас, когда обнаружила, что Сантош вольготно расположился в её постели. Он проснулся сразу, стоило ей лишь пошевелиться, по-хозяйски подгрёб её к себе, хриплым со сна голосом сказал: — что-то я утром ещё сильнее тебя люблю, чем вчера вечером. Наверно потому, что отдохнул после своих приключений.
Она упёрлась ладонями ему в грудь, заглянула в нахальные, бесстыжие, смеющиеся глаза: — Сантош! Тебе надо было уйти вечером к себе! Боже, стыд-то какой! А если сюда заглянет кто-то? — Маша принялась отдирать от себя его руки, которые решительно шарили по её телу и — ах! — совершенно не давали сосредоточиться на мысли о неловкости сложившейся ситуации. Не обращая внимания на её слабое сопротивление, он перевернул её на спину, навалился сверху всей тяжестью, пробормотал: — какой ещё, к дэвам, стыд! О чём ты? Сейчас у нас — утренняя эрекция! — ей стало смешно, и хотя она продолжала отбиваться, пока он решительно стаскивал с неё рубашку и трусики, но сил на сопротивление не было, да и желания сопротивляться, откровенно говоря, тоже.