— Я отпускаю тебя, отпускаю, — рыдала я, — я не вынесу этого, не смогу! Хочу, чтобы рядом был, чтобы хранил! — перечила потом сама себе.
— Храни-ил… — шелестел ветер, — хранил… оберегал… защищал… ладно… это ладно, но не я. Тебя будут хранить. Не вешай обереги… не бойся ничего. Ты же не боишься мертвых?
— Нет… не боюсь. Что мне сделать, как отпустить тебя? Я сына твоим именем назову! — вспомнила вдруг и услышала печальное:
— Нельзя-а… именем недавно умершего нельзя-а. Назови Зоряном, как моего отца — хороший человек был, долго жил и ушел мирно. Отпусти-и… ждет он меня.
— Как же, ну как? — стонала я.
— Согласи-ись… — пел ветер, — пожертвуй немного себя — иначе не сможем. Сожги чуть своих волос — я с дымком улечу, проводишь меня. Вот только поцелую еще, — пробежался ветерок по моим губам, простонал горестно в ухо: — Ой, мало, мало-о… отпусти… не мучь…
Рыдая уже в голос, я метнулась в дом, роняя на пол полушубок. Прошаркала в огромных сапогах до печи, захватив по пути острый кривой нож, которым обрезали пуповину сыну. Сдернула в сторону печную заслонку, открыв кучу жарких углей на поду. Собрала рукой длинные спутанные пряди, перекинула на грудь и стала срезать, сколько смогла за один раз. Бросала на угли, и опять резала. Они сжимались там, скворчали, корчились в жару. Вонючий дымок поднялся, потянулся вверх, утягиваясь в печной вывод. Я хрипела задушено, всхлипывая и дергаясь всем телом, хватая воздух ртом:
— Отпускаю тебя с миром… со своей любовью. К родным и любящим… к будущей счастливой и долгой жизни. Не забуду тебя… и ты не забывай. Храни меня и Зоряна. Иди… я отпускаю… — оседала я на пол. По ногам стекала кровь… громко упал из руки на пол нож… Охнул кто-то рядом, заголосил…
Родить больно? Да я бы еще три раза подряд родила… Пришла в себя от такой боли, что чуть горло не сорвала от крика, а потом и просто сомлела. Меня расцеживали. От сильных переживаний молозиво спеклось в груди и стало пробкой. Повитуха сразу заметила мои каменные груди, как только они подняли меня с пола. И не дала даже прийти в себя — усадила в кровати, подперев подушкой, постелила на ноги какую-то тряпку и стала «спасать титьки». Я кричала, просилась, даже ругалась на нее дрянными словами, вырывалась, на что получила один ответ — сильную оплеуху, и раз и два…
— Достанет тебе? Или еще повторить?
Я замолкла и перестала противиться ей не от того, что била больно, а от того, что первый раз в моей жизни. Никогда и никто не поднимал на меня руку, даже пальцем не тронул. Хоть и шкодила я в детстве, и ленилась работать в свое время, и словами родным перечила. Журили, строжили, но чтобы вот так лупить?