— Вот уж не надо! Шутки все это и глупости. А, скорее всего, ревнуют тебя ко мне. Как бы их славного Князюшку лесовичка пришлая к рукам не прибрала.
Годар носом о ее плечико потерся, смеясь:
— Поздно спохватились девки! Давно привязан к тебе. У самого сердца держишь, да нитка уж больно тонка. На золотую цепь посадить бы надо.
— Ты о чем это? Цепь какая-то… И зачем?
— А чтоб не потеряла ненароком!
Опустил взгляд ей на грудь, провел пальцами по шнурку, на котором висел желтоглазый «дракончик».
— Радсей небось подарил?
— С Радуней сменялась на медвежаток.
— А медвежаток тебе Бобыль Лесной преподнес?
И уже в голосе сталь звенит.
— Знаю, что Михей тебя в Гнездовье привел. Расспросил его в прошлый раз о тебе, выведал, как Бабка Болотная чуть тебя не сосватала за Медведя.
— Добрый Михей, не обидел меня. И так жалко его…
— Я вот гляжу, всех-то тебе жалко, всех горазда утешить! Обо мне еще не забудь!
— А тебе бы только ругаться! И не только тебе… Пойми же, я из Другого мира, здесь все странно для меня, непривычно, я ни ткать, ни шить не умею, ухвата в руках не держала никогда, воды коромыслом не носила, я корову боюсь… чуть- чуть. И козу. Даже очень. Ну, теперь ты смеешься! Не веришь мне…
— Верю, отчего же нет. Только не отпущу тебя, откуда бы ты ни явилась.
— А вдруг я русалка или какая-нибудь там еще…
— Душа светлая у тебя, а когда поешь, хочется на руки тебя взять, чтобы мне одному лишь пела, глаза в глаза.
— Захвалил… Ой, жарко от тебя, дышать не могу, пусти…
И не слышит ровно. Даже будто сильнее к себе прижал:
— Одного не возьму в толк. Если Радсея готова была братом назвать, зачем же ему невестой стала? Что за уговор у вас? Мне-то откройся…
— Да что тебе говорить! Все равно просьбу мою не исполнишь.
— А ты все о Долине скучаешь? Забудь! Это мне бы там побывать не мешало, поблагодарить за тебя… А ведь и не думал, что так скажу… Не просил, не звал. Будто с неба ко мне упала.
— Правда? И полетишь?
— Полечу. Только один, без тебя.
— А, ну-ка пусти! Сейчас же убери руки! Эгоист несчастный, нашел развлечение, как в сене валяться, так ничего, а как что-то для «ладушки» сделать — ни в какую… Слышишь, даже не трогай меня больше!
Леда рванулась было, да куда там. Обидно почти до слез, с кем бороться-то вздумала, может, и правда, сейчас заплакать? Так ведь настолько сердита, что и не получается, а Этот только другое плечо целует да шепчет ласково:
— Отпущу, куда же деваться, ты пока не моя. Немножко еще тебя подержать позволь, я же надышаться тобой не могу, а ты все сбежать норовишь… Ай, совсем не глянусь тебе, совсем-пресовсем?