— Это еще стыдней, за сонным подглядывать!
— Я-то смотрел на тебя… прости уж… долго смотрел…
Задумалась, вдыхая теплый, горьковатый запах сухой полыни, и как только попала в стог эта трава — не жалуют ее косари. А после чуть приподнялась на руках и обернулась к Годару на его голос:
— Спела бы, что ли… Люблю песни твои. Все люблю. Особенно про того Крылатого, что девицу унес.
Девушка даже руками всплеснула, вот так поворот!
— А бранился-то у печи!
— За то осерчал, что брата нежила, не мог более видеть вас!
— Да он мне как брат… Ай, ты сказал, что глаза закроешь, а сам!
— Ты отрада очей моих, ладушка, как же на тебя не глядеть-то? Мука…
— Почему же я? Здесь и покраше девицы есть.
— Суждена ты мне, избрана для меня…
— Это кем же, позволь узнать — избрана?
— Царицей ночи. Самой.
— Уж не Луной ли? — усмехнулась Леда, хотела и дальше пошутить, да припомнила сказания, что слышала от Радуни, прикусила язычок, но не надолго:
— У меня, наверно, и веночек над головой есть, прямо как нимб у святого? Жаль, что не вижу, и потрогать не получится…
— Насмехаешься зря. Довольно того, что я вижу.
Строго смотрел в упор, покусывая в зубах длинную соломинку, видно было, серьезно относится к этим сказкам. А тогда и обидеться можно:
— Значит, это чары какие-то за тебя говорят? Не твои мысли, не от сердца идут? По обязательству мне ласковые слова говоришь? Колдовство лунное… С того и злился на меня в поле! Не хотел очаровываться…
— Вот придумала тоже… Колдовство… Здесь же совсем другое.
Леда сразу поникла: «Видит он веночек у меня, как же! Померещилось что-то, вот и надумал себе, а мне-то каково его признания слушать, ведь не каменная…»
Мысли в голове заметались вспуганными птицами, сердце больно сжалось. Сомнения ее, видать, почувствовал и Годар, оттого придвинулся ближе, обхватил обеими руками, осторожно спиной прижал к своей груди. Леда даже ахнуть не успела, как оказалась в его объятиях.
— Горячий ты какой… обожгусь еще… пустил бы…
Даже и не думал кольцо рук ослабить, зашептал в ушко:
— Ты мне лучше про другое скажи, как одна-то на старом выпасе оказалась, зачем на крышу полезла? Двери-то запер кто?
Спросил и снова коснулся губами шеи, вовсе с толку сбивая, еле вымолвить смогла: — А никто…
Только ведь хотела попенять, что мила ему из-за наваждения лунного, видно, придется позже сказать… да как бы и не забыть совсем…
— Молчишь-то чего? Сам ведь дознаюсь! Не обрадуются!
Дыхание перевела, отвечать ровно старалась:
— С подруженьками мы играли. Скоро вызволить придут, а меня уже нет. Вот удивятся!
— Заступаться вздумала. Ну-ну… Всех накажу, чтобы впредь неповадно было!